Суровые, но ироничные правила жизни Джона Малковича

«Я ненавижу телефоны со встроенной камерой. Это самая раздражающая вещь в истории человечества!»

Об искусстве:

«Я провел столько сладостных часов с Ингеборгой Дапкунайте в своем номере! Так что теперь никто не скажет, что я гей. Потому что никто не знает, что на самом деле она мне растолковывала принципы пользования айфоном для чайников.»





О профессии:

«В кино я себя чувствую так, как бы ощущал себя пианист, которого попросили сыграть на саксофоне»

«Многие мои роли, конечно, несут в себе скрытый гнев, который копится внутри меня, и многие из них наверняка позволили избежать каких-то катастроф в обычной жизни. Так как я не уверен, что вообще умею, собственно, играть, мне приходится черпать гнев вместе со всем остальным из собственных запасов. Притворяться, как многие другие, я не умею.»

«Дело в том, что я привередливый тугодум. В большом кино, где все решает время, я начинаю тупить.»

gorabbit.ru

12 суровых законов современной жизни

Каждый раз, когда думаешь, что ты — пуп земли, твои связи все порешают, и родители тебя спасут, перечитывай эту статью.

1. Этот мир несправедлив. Просто запомни.

2. Ты не уникален. У тебя те же самые две руки, две ноги, голова и зад, что и у 90% населения. Поверь, ничего выдающегося в тебе нет. А чтобы было — иди работай, над собой, или руками, или хоть посуду помой. И вовсе ты не творческая духовная личность, которую никто не понимает. Ты самый обычный простак.

3. Твои “глубокие“ мысли не представляют никакой ценности. Совсем. Да, ты обыкновенный и говоришь банальности. Ну и что? Не всем надо в Шопенгауэры. Самые важные вещи — просты и понятны.

4. Всем плевать на твои проблемы. У них есть свои. Это нормально, потому что тебе в глубине души на чужие сложности тоже чихать.

5. Прекрати париться, что о тебе думают люди. Во-первых, они не так часто думают, во-вторых, им на тебя наплевать, а в-третьих, они норовят сами заморочиться, что думаешь о них ты.

6. Ты не представляешь ровным счетом никакой важности. На земле 7 миллиардов лиц, тебя среди этого моря с лупой не разглядеть. Поэтому сразу уясни, что ты как личность на самом деле интересен только ограниченному кругу людей. Это твои родители, твои дети, жена и несколько друзей. Все. Если у тебя этот круг есть и ты им правда важен — тебе круто повезло. Если нет… ты понимаешь, да? См. пункт 1.

7. Не ной. Можешь решить проблему — решай. Решишь — молодец. Не можешь — закрой рот и ешь суп.

8. Ты смертен. Порой внезапно. Имей это в виду. И радуйся, что жив, это ненадолго.

9. Надейся только на себя. Жизнь длинная, в ней бывает всякое, кроме того, см. пункт 1. Если ты считаешь, что избегнешь проблем, потому что у тебя много денег, крутые родители и востребованная профессия, то жаль тебя огорчать, но куча народу в 1917 году и в 1939-1945 думала схожим образом.

10. Провал неизбежен. Крупные и мелкие неприятности случатся обязательно, независимо от твоего поведения и духовных заслуг. Это происходит со всеми. Никто не идеален и никто ни от чего не застрахован.

11. Не надо мыслить позитивно. Ставь перед собой реальные задачи. Ты не станешь богаче Билла Гейтса и не переспишь с половиной Голливуда. Осознай это уже, см. пункт 1 и иди мой посуду, мечтатель.

12. И это пройдет. И это — тоже…

Еще одна порция мудрости, которая поможет взрастить в тебе настоящего мужчину:

m.mport.ua

Правила жизни Салмана Рушди

Люди спрашивали меня о тех годах, и я отвечал: «Они были очень трудными». Тогда мне говорили: «Что ж, зато теперь вы по-настоящему знамениты!» Словно это достаточная компенсация. На одной чаше весов девять лет твоей жизни, на другой — «по-настоящему знаменит». Блеск! Это как тот пресловутый фунт мяса.

Представьте себе, что к вам приходит дьявол и говорит: «Я уполномочен сообщить вам, что вы умрете в возрасте семидесяти двух лет, четырех месяцев и пятнадцати дней, причем в полной безвестности. Однако если вы согласны умереть в шестьдесят три года, четыре месяца и пятнадцать дней, я могу устроить вам всемирную славу».

Некоторые пошли бы на эту сделку — таков сумасшедший мир, в котором мы живем.

Дом — это место, где чувствуешь себя счастливым.

По мнению моих родителей, я не мог запомнить то, что первым отложилось у меня в памяти, и это их мнение вполне обоснованно. В мусульманских семьях обрезание делают в первые дни жизни новорожденного. Стало быть, мои родители правы. Если младенцу два дня от роду, он просто не может запомнить что-либо подобное.

Но лично я убежден, что помню комнату, в которой это произошло. Помню лицо человека, который это сделал. И занесенный надо мной нож…

Иногда писать роман бывает не легче, чем вынашивать ребенка. Вам бы спросить у какой-нибудь романистки, что́ мучительней.

Каждый день я отдаю этому самые свежие силы. Встав с постели, я иду в кабинет и начинаю писать. Я еще в пижаме, даже зубы не чистил. Но сразу беру быка за рога. Я чувствую, что за время сна во мне накапливается небольшой заряд творческой энергии, и не хочу растрачивать ее зря. Поэтому я работаю час-другой, пока у меня не возникнет ощущения, что дело пошло. Вот тогда можно умыться и одеться.

Иногда бывают такие легкие дни. Они просто приходят и все. Кто знает, какие силы тогда в тебе действуют?

Мне доводилось общаться с далай-ламой, но я все равно считаю, что самый мудрый человек, с которым сталкивала меня судьба, — это мой дед. Я говорю об отце моей матери — индиец, врач по профессии, он был совсем не похож на меня в том смысле, что глубоко верил в бога. Он совершил паломничество в Мекку и молился по пять раз в день. Внуки подшучивали над ним по этому поводу: сколько времени можно тратить на молитвы? Но его религиозность не мешала ему быть самым терпимым из всех, кого я знал. Даже ребенком можно было сказать ему: «Дедушка, я не верю в бога». И он отвечал: «Так-так. Давай-ка садись сюда и рассказывай все по порядку». И беседовал с тобой совершенно серьезно, без всяких намеков на то, что тебя следует осудить за такую необычную точку зрения. Оглядываясь назад — он уже двадцать лет как умер, — я думаю, что в нем была душевная широта, в которой заключалась большая мудрость. Я посвятил ему свой последний роман. Между прочим, моя бабушка — ей я тоже его посвятил — была суровая, лютая женщина. Мы ее боялись.

Когда послом в Индии был Джон Кеннет Гэлбрейт, то есть в шестидесятые годы, умные люди еще хотели заниматься политикой.

Я встречался с разными политиками, но единственным из них, о ком я мог бы сказать: «Это действительно светлая голова», была Маргарет Тэтчер. У нее невероятно острый ум. Она из тех очень умных людей, которые плохо переносят отсутствие этого качества у других. Так что вам лучше было быть на ее стороне — потому что иначе она бы вас раздавила.

Я закончил университет в 1968-м, а «Дети полуночи» были опубликованы двенадцать лет спустя. В промежутке я, в общем, перебивался кое-как. Работал в рекламном агентстве два-три дня в неделю, чтобы иметь возможность в остальные четыре-пять дней сидеть дома и писать. Мне приходилось бороться с соблазном, потому что рекламщики постоянно пытались купить меня со всеми потрохами. Если ты не можешь добиться успеха как писатель, такая перспектива начинает выглядеть заманчивой. «Не будь идиотом!» — говорит тебе внутренний голос. Теперь я думаю, что тот молодой парень, каким я тогда был, поступил очень мужественно: он решил остаться идиотом. Гнуть свою линию несмотря ни на что. По‑моему, это смелый поступок — решить, что ты будешь тем, кем хочешь быть, и пропади оно все пропадом.

Если бы надо было выбрать одну книгу из всех, что написаны за последние шестьдесят-семьдесят лет, я, пожалуй, выбрал бы «Сто лет одиночества».

Я скажу вам, чему развод меня не научил. Он не научил меня больше не жениться.

Обычный ответ: если хочешь удачного брака, не надо слишком ограничивать свободу партнера. Но в моем случае очень многое связано с чувством юмора. Мы с Падмой очень скоро обнаружили, что нам кажется забавным одно и то же. И в еде наши вкусы практически совпадают.

Взгляните на страны, в которых укоренился исламский радикализм. Там везде угнетают женщин. Мусульманкам отлично известны проблемы мусульманской культуры — они их испытывают на себе. И мне часто казалось, что, когда придет время перемен, их зачинщицами станут именно женщины.

Если бы мой ребенок имел предрассудки, мне было бы стыдно. Для меня это значило бы, что я оказался плохим родителем.

В Кембридже я изучал историю, а не литературу. Одним из основных уроков, которые я оттуда вынес, был такой: вопрос «А что, если. » неинтересен. По‑настоящему важен лишь ответ на вопрос «Что есть?» Рассуждать о том, что было бы, если бы Гитлер выиграл Вторую мировую войну, неинтересно, потому что он ее проиграл.

Интересно другое: разобраться, почему он ее проиграл и каковы последствия его поражения. Для писателя это самая лучшая отправная точка. Спросите: что есть на самом деле? Почему это так? Поверьте мне, на эти вопросы очень нелегко ответить, потому что в глазах разных людей выглядят по‑разному даже самые простые события. Тем более в нашу эпоху, когда для одних человек — террорист, а для других он герой.

Мысль о мире, в котором достижения медицины позволят нам жить вечно, вызывает ужас. Вообразите только, какая там будет толчея.

В те дни, когда мне нужна была защита, я понял, что слова «угроза» и «риск» — отнюдь не синонимы. Есть общий уровень угрозы, которой подвергается личность, — он может быть высоким, средним или низким. Его можно так или иначе оценить. Высокий уровень заставляет принимать какие-то особые защитные меры, а низкий просто означает, что вам надо быть осторожным. Риском же называется степень опасности, связанная с определенными действиями при некоем общем уровне угрозы.

К примеру, уровень угрозы для конкретного человека может быть высоким, но если этот человек, решив посмотреть кино, является в кинотеатр, никому об этом не сказав, входит в зал после того, как потушат свет, и уходит раньше, чем его зажгут, связанный с этим риск очень мал. Но и в кино всегда были охранники.

Вот уже семь лет я живу нормальной жизнью, и теперь эту книгу [«Сатанинские стихи». — Esquire] наконец-то стали читать как обыкновенный роман и, соответственно, писать на нее нормальные отзывы. Кому-то она нравится, кого-то от нее тошнит, и есть полный набор мнений в промежутке. Но это уже больше не горячая тема и не повод для скандалов — в общем, чем там она была. Наконец-то она стала просто книгой.

Эта история многому меня научила. Я узнал, как сильно люди умеют ненавидеть. Но узнал и другое: насколько велика их способность к дружбе и солидарности. Вы спрашивали меня о мужестве. Так вот вам пример: женщине, работающей в книжном магазине, звонят по телефону, и незнакомый голос говорит: «Мы знаем, какой дорогой твои дети ходят в школу», но она продолжает продавать книгу. В магазины бросали зажигательные бомбы, но там продолжали продавать книгу. Моему норвежскому издателю трижды выстрелили в спину, и он еле выжил только благодаря своему крепкому здоровью: когда-то он был членом норвежской сборной по лыжам. А будь он послабее, так сразу умер бы. И, едва оправившись от огнестрельных ранений, он переиздал книгу. Вот это мужество так мужество!

Самый большой вред, который мне причинили, связан с тем, что свойства направленных против меня атак каким-то образом перенеслись на меня самого. Поскольку в этих нападках не было ничего веселого, как я могу быть веселым? Поскольку в них много зауми и теологии, много далекого от жизни и непонятного, значит, все это свойственно и мне. Но я совсем не такой! Совсем!

Музыка вашей молодости — это музыка, которая всегда остается с вами. Если бы можно было вернуться в прошлое на какой-нибудь рок-концерт? Что ж, по возрасту я вполне мог быть участником Вудстокского фестиваля, но я туда не ездил. Пожалуй, заглянул бы с удовольствием — хотя там, говорят, было грязновато. А с другой стороны… может, лучше просто фильм посмотреть.

Часто бывает, что я прихожу на вечеринку и все говорят: «Глядите-ка на него! Да он, оказывается, любит светскую жизнь!» Словно в отдыхе есть что-то дурное. Словно писатели, которые иногда развлекаются, должны вызывать подозрение! Наверное, Скотт Фицджеральд намучился с этим гораздо больше моего. И тем не менее, когда началось новое тысячелетие и людей стали спрашивать о самом лучшем из написанного, «Великий Гэтсби» попал во все списки лучших американских книг под номером один. Вот вам человек, которого обвиняли в легковесности — он-де этакий мотылек-плейбой, — а он взял да и написал величайший американский роман. Как ему это удалось? Он сделал это не потому, что напивался на вечеринках, а потому, что был гением. И еще потому, что знал, как пестовать свою гениальность и как ею пользоваться, а это требует труда. Большинство моих знакомых писателей трудятся постоянно. А когда они вылезают из своей кельи и щурятся от света прожекторов, их обвиняют в том, что они чересчур общительны.

Когда у тебя за спиной уже несколько книг, ты волей-неволей успеваешь привыкнуть к одному печальному обстоятельству: на свете есть люди, которым просто не нравится твоя писанина. То, что ты пишешь, не отвечает их вкусам. У книг есть одна странная особенность: если вы читаете книгу и она вам не нравится, вы часто начинаете ее прямо-таки ненавидеть. Ведь вы вступаете с книгой в очень тесный контакт. Чтение — это очень интимное переживание, которое происходит у вас внутри.

Поэтому, если книга вам не нравится, вы чувствуете, что к вам влезли в душу. И из-за этого реакция людей бывает такой резкой: прочь из моей души! Это совсем не то, что сходить в кино. Кино — оно вон где. А книга проникает внутрь, и это иногда раздражает. Думаю, именно поэтому отзывы на книги порой бывают излишне ядовитыми, даже если пишущие их люди в обычной жизни не таковы.

Я был бы счастлив иметь такие тиражи, как у Джоан Ролинг. Да, это изменило бы мою жизнь. Я купил бы себе самолет — тогда не надо было бы разуваться в аэропортах.

Больше всего мне хочется писать книги, которые остаются надолго. «Детям полуночи» в апреле исполнится двадцать пять лет, и я невероятно горжусь тем, что книга до сих пор жива. Она и сейчас актуальна для людей, для поколения, родившегося уже после того, как ее опубликовали впервые. Они ее находят, выбирают, она вызывает отклик у них в душе. Это первая трудность — взять барьер между поколениями. Если книга не умрет, когда сменятся четыре-пять поколений, можно будет считать, что она выдержала проверку временем. К сожалению, я сам не смогу этого увидеть. Но, по крайней мере, взятие первого барьера произошло на моих глазах. Мне эта проверка временем кажется определяющей. Как написать то, что останется важным и ценным даже для людей, которые будут жить через сто лет после нас? На этот вопрос я и пытаюсь ответить своей работой.

Ну что я знаю? Пророчества не моя специальность. Мне эти пророки самому здорово насолили, так что меня в их компанию не тянет. Поэтому я не стану гадать, что будет через пятьдесят лет. Достаточно трудно разобраться в том, что происходит сегодня.

Если бы можно было встретиться с кем-нибудь за завтраком? Я бы выбрал Шекспира. Хотя долгое время моим любимым вопросом оставался другой: но был ли Шекспир хорош в постели? Как это ни ужасно, боюсь, что ответ на него положительный.

esquire.ru

Правила жизни Тома Хэнкса

Знаете, как бывает: посмотришь на фотографию и вдруг вспомнишь, что ты делал до этого момента и после, весь остаток дня? У меня так происходит даже с фильмами, про которые я уже сто миллионов лет как забыл.

Перед началом съемок ты можешь прийти на площадку и сказать: посмотрите, до чего же все это смешно. Как нелепы все эти штативы, кран с камерой, ящики-подставки и прочий инвентарь.

Если вы будете обращать внимание на искусственность происходящего, то не сможете войти в роль. Часто кто-нибудь из съемочной группы спрашивает: «Здесь я нормально стою? Не мешаю?» А я отвечаю: «Я вас даже не вижу».

Когда моему первому сыну еще не было и двух лет, мы кое-как перебивались на пособии по безработице. Я получал чеки и относил их в банк на углу Сорок четвертой и Бродвея, но сразу мне наличных не давали, приходилось ждать. Отлично помню тот холодный февральский день, когда я стоял в очереди в банк и в воздухе витала безнадежность, у меня оставалось всего 25 долларов. Мне пришлось составить план, вернее два плана. Первый: чек обналичат, и тогда я оплачу пару счетов. Второй: его не обналичат, и тогда я сниму семь долларов.

Я ни гроша не получаю от ресторана «Бубба Гамп». Но когда я впервые увидел его, я просто ахнул. Понимаете? Ну что я еще могу сказать о «Форресте Гампе»?

Когда меня награждали в Академии киноискусств, я поблагодарил Хуча. Вообще-то его играли три разных пса. Этот был самый старший из них, самый большой — и самый славный.

Хуч научил меня многому. Если мне надо было его искупать, я не знал, что он сделает, когда я стану запихивать его в ванну. Я выходил на съемки без подробного плана действий, лишь в общих чертах представляя себе сюжетную линию, потому что я не играл выученную роль, а только реагировал на поведение Хуча.

Я стал гораздо свободнее. И вы можете заметить это по той сцене из «Спасти рядового Райана», где на пляже рвутся бомбы.

Вы можете заниматься трансцендентальной медитацией, можете ходить в церковь и молиться, а можете лечь на койку у психоаналитика и следить за тем, как из глубин вашего подсознания всплывают пузырьки правды о вас самих.

После съемок «Изгоя» я многое понял о том, что может сделать с человеком одиночество, и осознал, что иметь жену и четверых детей, — это и вправду огромное счастье.

«Голод не тетка!» Однажды я сбросил почти 30 килограммов, чтобы дойти до минимума в 77. И это после того, как пришлось отожраться до 107, чтобы снять начало фильма!

Если в твоей жизни нет ограничений, то и радости меньше. Если ты можешь есть все что хочешь, какая радость этим заниматься?

Поверьте мне на слово: если вы всерьез взялись сбрасывать вес, четыре гречишные оладьи с низкокалорийным сиропом — это настоящий праздник!

Чтобы сделать ленту кассовой, надо было быть уверенным в том, что ты сыграл на всем, на чем нужно сыграть.

Помню день, счастливый для меня, как для актера. Мы снимали сцену, где я вхожу к Дензелу Вашингтону в кабинет и прошу взяться за мое дело. Я поздравляю его с рождением ребенка, а он говорит: «Что с вами? Вы неважно выглядите». Когда я отвечаю, что у меня СПИД, он отшатывается: вдруг я заразный? Я протягиваю руку, чтобы взять с его стола сигару, и кожей чувствую, насколько ему не по себе.

Затевать разговоры о Боге почти опасно, поскольку это глубоко личная тема. Допустим, одни люди молятся на вещь, которая кажется им священной. А другие посмотрят и скажут: «Елки-палки, да это просто старая бутылка из-под пепси». — «Но эта бутылка сделана на фабрике, которая закрылась в 1952 году!»

С религией я знаком не понаслышке. Я ходил в католическую церковь, потом какое-то время жил с теткой; она была из назареев, это такие суровые-пресуровые методисты. Моя мачеха обратилась в мормонскую веру, еще когда отец был на ней женат, так что старейшин-мормонов я тоже навидался. В школе все мои лучшие друзья были евреями, и я отмечал с ними седер. Мать моих старших детей и я венчались в епископальной церкви и ходили туда регулярно, а сейчас я принадлежу к греческой православной церкви.

Я помню, как ехал в Израиле на машине, и вдруг шофер говорит, этак между делом: «Вон место, где Давид убил Голиафа». А я как закричу: «Стой! Стой! Давай назад!»

В Израиле за один день можно побывать в святых местах трех мировых религий. Конечно, кто хочет, тот может сказать: если это место настоящее, значит, то ненастоящее, и наоборот. Но я никогда не понимал, зачем так говорить. Гораздо лучше сказать: здесь Иисус накормил алчущих пятью хлебами. А отсюда Мухаммед поднялся на небеса.

Все мы в какой-то момент задаемся религиозными вопросами. Но тайна — она и есть тайна. В конечном счете исходишь вот из чего: что я сам считаю важным? Во что я готов безоговорочно поверить?

У меня была шикарная фотография Ллойда Бриджеса из «Джо против вулкана», снятая на простой Minox! Там позади него бьет молния, а он стоит с опешившим видом — прямо умереть можно. Я ее везде искал, да так и не нашел. Теперь, когда фотографии цифровые, хранить их в порядке гораздо легче.

В актерской карьере много этапов. Ну, может, не у каждого актера, но у меня они были. Было время, когда я смотрел на свою работу как на игру в театре. В общем, бросался на все подряд.

Беда в том, что вероятность создать по‑настоящему удачный фильм очень мала. Он ведь делается трижды, и каждый раз совершенно независимо: сценаристом, на съемочной площадке и в монтажной.

Впервые встретившись с Мег Райан, я не узнал ее и думал, что болтаю с какой-то дурочкой за кофейным столиком.

В жизни вы часто оказываетесь в таких ситуациях, когда вы занимаетесь чем-то, а потом говорите: это был период, когда я мог от всего отключиться. Просто втягивал голову в плечи и не позволял сомнениям влезть ко мне в душу.

Мои родители были чуть ли не первыми, кто взялся проверить на себе действенность калифорнийского закона о расторжении брака. Поэтому у меня, двух моих родных братьев и сестры были отчимы, мачехи и вообще уйма родственников по разным линиям.

Когда моей сестре было тринадцать, а мне семь, мы практически жили одни. Отец подолгу задерживался на работе в ресторане, и мы, можно сказать, воспитывали себя сами. И вовсе не думали при этом: ах, какие ж мы бедные-несчастные, до чего нам не повезло, да что же с нами будет? Просто жили себе и жили.

Прекрасно — влюбиться, когда рядом Джон Кэнди. Жизнь — вечеринка — эй, официант, еще papas fritas! Столько веселья, все так чудесно. Мы с Ритой взглянули друг на друга и — опля! — это случилось. Да, зна-а-а-а-а-аю, ну был я в то время женат. И ничего тут нету хорошего. Но я понимал, что игра стоит свеч. Я спросил Риту, настоящее ли это у нее, а дальше уж нельзя было отступать.

Мой первый брак был очень тяжелым с начала и до конца. Одно только радует: что от него получились двое шикарных детей.

Я увидел свою маму в совершенно другом свете. Я понял, что они с отцом разрушили семью вовсе не ради своего удобства — нет, это был акт отчаяния, который причинил им обоим жестокие муки. Теперь я понимаю: они поступили так, просто чтобы не сойти с ума.

Все на свете двоично: либо удалось, либо нет. Вселенная говорит на языке математики.

Мы с отцом не были особенно близки. Он был полной моей противоположностью — робкий и молчаливый, не слишком общительный. Он по-настоящему хорошо умел работать руками. А я — языком.

Актеры, которые снимались в «Аполлоне-13», попали на «летучую тошниловку» (так называемый Vomit Comet, самолет КС-135, военизированная версия Боинга-707, при полете на котором имитируются условия невесомости. — Esquire). Первое, что замечаешь внутри, — это запах, как будто в салоне стошнило одновременно тысячу человек. Вообще-то это смешанный запах рвоты и дезинфицирующего средства, которым ее отмывают. К нему надо поскорее привыкнуть.

Если искать для актера аналогию в спорте, это будет центральный филдер. Представьте себе: вы стоите в поле и начинаете движение перед самым броском питчера. Бэттер замахивается битой, и вы оцениваете скорость броска. Уже тогда внутреннее чувство подсказывает вам, куда полетит мяч. Все это очень быстро и интуитивно. От того, куда вы дернетесь — в правильную сторону или в неправильную, — зависит, поймаете ли вы его. Вам нужно быть готовым ко всему и целиком полагаться на свои инстинкты. Вы должны быть сосредоточенны, но готовы пойти за этим чертовым псом туда, куда ему вздумается.

Иногда нужно мобилизоваться — скажем, если тебе предстоит поцеловать девушку или затащить пса в ванну.

esquire.ru

Правила жизни Роберта Дауни-младшего

Про актерское мастерство я знаю очень мало. Зато я необычайно одаренный притворщик.

Я всего лишь нью-йоркский чувак, который случайно оказался в Лос-Анджелесе, сделал вид, что он актер, и ему поверили. Все очень просто: я вырос на улице, и поэтому кинобизнес для меня — это такой цыганский рай, где куча простофиль и дурачья, которые поверят тебе, что бы ты ни сказал.

Благодарен ли я своему отцу? Благодарен ли я Дауни-старшему? Да, благодарен, но с оговорками. Он сделал меня актером в пять лет. Но не потому, что хотел посвятить меня в свое ремесло, а потому, что посчитал, что таскать меня на съемки будет дешевле, чем нанять няню. К тому же в «Загоне» (фильм 1970 года режиссера Дауни-старшего, рассказывающий о собаках, которые ожидают смерти в питомнике. — Esquire) он заставил меня играть щенка. Так что моя кинокарьера началась в пятилетнем возрасте с реплики «А почему у тебя на яйцах не растут волосы?», обращенной к актеру, который исполнял роль мексиканской голой собачки.

Любовь моего отца была суровой, и именно за это я ему больше всего благодарен. Я помню, как однажды, в 17 лет, я позвонил ему из телефонной будки и сказал, что у меня нет денег не только на еду, но даже на жетон для метро. Он сказал: «Позвони друзьям». Я сказал: «Уже звонил, у них тоже ничего нет». Тогда он просто повесил трубку, перед этим успев бросить что-то вроде «Извини, парень». Таким образом, мой отец сделал все для того, чтобы уже в 17 лет я научился сам зарабатывать себе на жизнь.

Очень важно хорошо помнить те времена, когда ты жил в дерьме. Никогда нельзя забывать свое прошлое, каким бы оно ни было. Так что если ты вырос из дерьма — храни воспоминания об этом дерьме всю жизнь.

Надо всегда тренировать память, чтобы не забыть тех охренительно красивых девок, которые хотели перерезать тебе горло. Эти девки и сейчас охренительно красивы, и твоя задача — не забывать о том, что они когда-то хотели с тобой сделать. Я скажу так: если ты будешь помнить царапины дольше, чем ты помнишь кошку, — ты будешь в порядке.

Не нужно спрашивать меня про семейную жизнь. Я в этом деле не эксперт. Когда-то я был преданным своему делу онанистом, доводившим это дело до самых вершин мастерства. Потом я пытался пристроить свой трепещущий орган ко всем, кого только можно себе вообразить. А потом меня вдруг отпустило. Но я знаю, что почти все в моем возрасте постоянно хотят кого-то трахнуть. И если у них появляется жена, они тут же начинают думать о том, как бы трахнуть ее подругу. Но я не такой. Мой союз с Сьюзан священен.

Чаще всего я называю свою жену «дорогая», чуть реже — «зайчик», еще реже — «сука».

Многие думают, что я бисексуален. Но я не дергаюсь. Это также глупо, как думать, что где-то под одеждой я скрываю несколько маленьких щупалец, испускающих в моменты ярости сжиженный аммиак.

Договориться можно даже с Покемоном. В особенности — после героина.

Когда-то очень давно я был воздержанным вегетарианцем-трезвенником и противником курения. Никогда за всю свою жизнь я не был так жалок. Ничего не происходило. Ничего не двигалось. Ничего не начиналось. Ни выпить, ни покурить, ни вдохнуть. Было некуда идти. Потому что идти было не за чем.

Те, кто жрал всякое дерьмо, думаю, знают: наркотик — это заряженный пистолет, ствол которого лежит у тебя во рту. Ты прекрасно понимаешь, что он заряжен, но ничего не можешь поделать, потому что больше всего тебе сейчас нужно ощутить вкус прохладного металла.

Странно: чем отчаяннее, страшнее и масштабнее я просирал свою жизнь, тем быстрее, легче и безболезненнее она выравнивалась обратно.

Я хочу верить в то, что космос — это великая любвеобильная исцеляющая сила, которая вращается вокруг нас. Эта сила ошибается, творит кучу жестокостей и зла, но даже в насилии она видит какой-то смысл. По крайней мере, мне очень хочется в это верить. Потому что если смысла в насилии нет, то, видимо, его вообще нет ни в чем.

В какой-то момент — уже после того, как я успел сняться в куче фильмов — я вдруг понял, что незаметно для самого себя стал сдержанной требовательной сучкой. И эта сучка хочет жить по расписанию. А ведь когда-то я срать хотел на саму идею планировать что-то вперед. А когда мне давали новый сценарий, я швырял его агенту прямо в трясущееся лицо и орал: «Что это за мусор? Может, вы мне еще говна кошачьего пришлете в целлофане?» А потом, когда меня никто не видел, я подбирал его с пола и начинал репетировать. Но не сразу — не раньше, чем через две недели.

Я до сих пор никак не могу сжиться с чувством, что занимаюсь тем, чем должен.

Хороший сценарий может легко стать твоим самым страшным врагом и доставить тебе значительно больше проблем, чем плохой. Когда ты получаешь плохой сценарий, ты изо всех сил пытаешься сделать его лучше. И так ты незаметно для самого себя вкладываешь в него свою душу. А потом ты получаешь хороший сценарий и расплываешься в улыбке, потому что думаешь, что он все сделает за тебя сам — ведь он же хороший. И вот здесь ты попался. Ведь только что ты как будто сказал себе: я не буду вкладывать в этот сценарий свою душу, пусть он работает сам.

Перед съемками «Железного человека» (фильм 2008 года, снятый по одноименной серии комиксов. — Esquire) я торчал в спортзале так много, что по вечерам еле приползал домой. Ничего удивительного: в 22 или в 32 года тебе необходимо всего шесть недель тренировок, чтобы потом хорошо выглядеть шесть месяцев. А в моем возрасте ты тренируешься шесть месяцев, чтобы потом хорошо выглядеть шесть секунд.

Меня раздражают люди считающие, что делать супергероев из людей с суперспособностями — это глупая и безвкусная выдумка. Глупая и безвкусная выдумка — это сделать супергероя из мелочного и жалкого мультимиллионера-бабника, который отправляется спасать мир от скуки в перерывах между гомосексуальными оргиями.

Я могу поверить во все, что угодно. Я даже готов поверить, что в параллельной вселенной Бен Стиллер — это герой боевиков, а Том Круз — звезда комедии. Но только в параллельной вселенной.

Я не могу быть на экране крутым чуваком. Я не Брюс Уиллис и не Мел Гибсон. Мне никогда не удавалось выглядеть круто с пистолетом в руке.

Самый страшный момент моей жизни — это съемки фильма «Черное и белое» (фильм 1999 года про жизнь нью-йоркской молодежи и расовые отношения, в котором Майк Тайсон сыграл сам себя. — Esquire). Режиссер Джеймс Тобэк сказал мне: «Слушай, сходи к Майку и скажи ему…» Он замялся. «Что сказать-то?» — спросил я. «Скажи, у меня на его счет есть волшебная сексуальная фантазия, и я интересуюсь, даст он мне в жопу — или нет?» Я пошел к Майку. Майк готовился к своей сцене. Выбирал, какая из рубашек Версаче ему лучше подойдет. Он увидел меня и сказал: «Будем импровизировать, чувак. Главное чтобы этот Тобэк перестал болтать свою пидорскую херню». И тут я выложил ему то, что собирался. Он подскочил, как от электрического разряда. «Ты со мной так не говори, — орал он. — Ты не говори так со мной! Ты, бл*, понимаешь, что у меня условно-досрочное? Ты это понимаешь? Если я тебе сейчас врежу, они опять закроют меня на несколько лет».

Самое лучшее в Голливуде, на мой взгляд, — это его короткая память. Мне это на руку. Пожалуй, здесь никто сейчас и не вспомнит, что когда-то я сидел в тюрьме.

Вот здесь, над бровью — от середины лба — у меня шрам. Это тюремная метка любви. Это был первый или второй день заключения. Они хотели, чтобы я, типа, платил им за защиту. Помню, как я сказал: «Я тут начал читать новый роман Стивена Кинга. Когда закончу — тогда и поговорим». Следующее, что я помню — это удар. Потом кровь хлынула в глаза. Началась драка, полетели кровавые брызги. А потом все успокоились. Они как будто что-то отметили для себя и перестали до меня доебываться.

На самом деле в тюрьме все было нормально. Кроме одного охранника, который все время норовил подсунуть мне свой сценарий про единорогов. Я помню, как он говорил: «Не беспокойтесь. Это же не просто ОБЫЧНЫЙ сценарий про единорогов».

Если что-то и приводит в уныние мою семью, то это мои тюремные истории. Но мне ведь больше некому их рассказывать.

Детей необходимо любить. Поэтому про своего Индио я могу сказать: «Вся моя жизнь после его рождения — одно длинное любовное послание этому маленькому выродку».

Все, что я хочу от своего сына, — чтобы он был честен и счастлив.

Детство — это когда ты можешь совершать непростительные ошибки и надеяться, что будешь прощен.

Я, скорее, склонен забывать, чем прощать.

Каждый раз, когда я сообщаю свои планы Господу, я слышу, как он смеется глухим утробным смехом.

Я люблю быть занятым.

Мне нравится думать, что жизнь способна полностью измениться за несколько часов. Иначе мне было бы скучно жить.

После сорока мне стало нравиться, когда меня называют придурком. Мне исполнилось сорок совсем недавно. Вроде бы сорок — это не очень мало и нужно, типа, о чем-то задуматься. Но пока вокруг меня толпы людей за 50, которые творят такие безумные штуки, на которые я не могу решиться в свои сорок три, я ни о чем задумываться не собираюсь.

Цены на бензин перестали меня беспокоить в тот момент, когда я пересел на «бентли».

Я не боюсь провалов. Я боюсь не заметить, что стал посредственностью.

Ненавижу играть ирландцев. Кто, блин, только выдумал это мучение: играть ирландца, будучи ирландцем?

Чувство долга способно породить столько уродств, сколько не способны породить многие другие вещи с более страшными названиями.

Существует очень немного слов, которые я бы хотел выжечь из словаря, и на первом месте, конечно же, будет слово «мило».

Вы что, всерьез думаете, что у меня есть какие-то проблемы?

Я самоотверженно влюблен в честность и стараюсь бороться с ложью во всех ее проявлениях. Поэтому я не могу сказать вам, где я сказал правду, а где — солгал. Ведь в этом случае ложь одержит победу.

Иногда мне становится жалко людей, чьи страхи — это лишь насекомые и вирусы.

Я не знаю, что заставляет людей становиться мимами.

esquire.ru

Это интересно:

  • Php разрешения В зависимости от разрешения монитора включить тот или иной файл php А можно ли подобным способом в зависимости от разрешения запросить файл например model.php из папки filepath? Добавлено через 11 минут Короче, в зависимости от […]
  • Нотариусы красноармейский район волгоград Нотариусы Красноармейский район Волгоград Семь нотариальных контор работает в Красноармейском районе Волгограда. Их них 5 нотариусов работают по субботам, в воскресенье во всех конторах - неприемные дни. Предлагаем вашему вниманию […]
  • Закон минимума энергии Закон минимума энергии Основы строения вещества Глава 3. Многоэлектронные атомы Точное решение уравнения Шредингера удается найти лишь в редких случаях, например, для атома водорода и гипотетических одноэлектронных ионов, таких […]
  • Страны зарубежной азии которые входят в опек "Страны Азии - экспортеры нефти" Презентация к уроку "Страны Азии - экспортеры нефти", 11 класс Просмотр содержимого документа «"Страны Азии - экспортеры нефти"» АЗИАТСКИЕ СТРАНЫ- ЭКСПОРТЁРЫ НЕФТИ Год образования - 1960 […]
  • Правила о всех интервалах ИНТЕРВАЛ. Одновременное или последовательное сочетание двух звуков называется интервалом (От лат. intervallum- промежуток, расстояние). Звуки интервала, взятые последовательно, образуют мелодический интервал. Звуки интервала, взятые […]
  • 100 аргументов против штрафов в гаи караваева 100 аргументов против штрафов ГАИ (fb2) 100 аргументов против штрафов ГАИ 2022K, 521с. (читать) (читать постранично) (скачать fb2) издано в 2009 г. (post) (иллюстрации) Добавлена: 06.04.2013 Версия: 1.0. Кодировка файла: UTF-8 […]