Как пишется: «преображенный­ » или «приображенный­ «? Почему?

«Преображенный» или «приображенный», как правильно писать?

Правильно писать слово «преображенный» оно означает в новом образе, измененный, переделанный, само слово «преображенный» является частью речи прилагательным отвечает на вопрос какой? Правильно писать через букву «е» потому как есть правило русского языка «пре-при», оно представлено ниже.

Определимся, во-первых, что сомнение вызывает написание гласной И/Е в приставке данного прилагательного. В русском языке имеется правило использования приставок пре-/при-.

Согласно этому правилу, приставка при- используется в случаях, когда она имеет значение:

-приближения либо присоединения к чему-то (например, приобщенный, прибежавший)

-неполноту действия (например, привстающий)

близкое расположение к чему-либо (например, приусадебный).

Приставка пре- же используется когда:

-она обозначает превосходную степень (очень) (например, премудрый, т.е. очень мудрый);

-она близка по значению приставке пере- (слову «через») (например, преступающий — переступающий);

-близка по смыслу к наречию «по-иному» (например, преображенный).

Таким образом, в нашем случае выбираем приставку пре- в значении «по-иному». А слово «преображенный» пишем через Е, приставка пре-.

www.bolshoyvopros.ru

Как оказаться в Преображенном мире?

День в монастыре святителя Нектария

В самом сердце Эгины

Яркое солнце, свежий и соленый морской ветер, аромат бодрящего греческого кофе, благоухание белой, лиловой, розовой бугенвиллии – воздух здесь терпко и ощутимо насыщен запахами и звуками. Неутомимо и сладко воркуют горлицы. Вокруг расстилаются небольшие горы с каменистыми, почти лишенными растительности плоскими вершинами. По склонам гор, среди кустарников, оливковых деревьев, кипарисов и низкорослых раскидистых горных сосен, рассыпаны небольшие домики с террасами и коричневыми скатами черепичных крыш. Мы на небольшом греческом острове Эгина, примерно в 30 километрах по воде от афинского порта Пирей.

Вокруг Эгины – лазурные морские просторы, а на самом острове – 7 монастырей и огромное количество маленьких храмов и параклисов: когда-то турки запрещали строить здесь большие православные церкви, к тому же требовали, чтобы здание подводили под крышу за одну ночь, в противном случае разрушали постройку. В кафе, магазинах и маленьких лавочках, в отелях и домах жителей Эгины со старинных фотографий и икон смотрит на гостей святитель Нектарий Эгинский (1845–1920). Построенный им монастырь Святой Троицы, ныне часто именуемый по имени своего основателя, находится в самом сердце острова.

«Крест, распятие – это часть моей жизни»

Святитель Нектарий и в детстве, и в зрелом возрасте знал, что такое нищета. Всю жизнь его преследовали клевета, напраслина и гонения. Уехав из бедного родительского дома отроком, он много работал, самостоятельно учился, бывал бит хозяином и терпел незаслуженные обвинения и упреки. Благодаря своему блестящему уму, необыкновенной тяге к знаниям, огромному трудолюбию и горячей молитве он получил прекрасное образование и стал, ни много ни мало, митрополитом древней Пентапольской митрополии.

Но и тут был оклеветан перед престарелым Патриархом, как якобы готовящийся занять его престол. Был лишен какой-либо возможности защитить себя и оправдаться и получил повеление покинуть город и ехать куда глаза глядят. По возвращении в Афины не мог получить даже самого скромного места и, как в детстве и юности, не имел денег на еду.

Старец нес тяжелые скорби напраслины, ему угрожали неправедным судом

В первые годы создания обители Святой Троицы на месте древних монастырских развалин на острове Эгина святитель Нектарий сам носил воду, таскал камни для постройки, обрабатывал огород и чинил обувь монахиням. Клевета и здесь не оставляла его в покое, старец нес тяжелые скорби напраслины, ему угрожали неправедным судом. После проведения расследования обвинения сняли, но какие страдания пришлось ему пережить! К концу его жизни в основанном им монастыре подвизались 38 монахинь, а сам владыка, по свидетельствам сестер, весь светился за богослужением. Многие видели его стоящим на воздухе во время молитвы.

Когда в последний год жизни владыка очень болел и страдал, он утешался прогулками через горы в соседний монастырь, где подолгу молился у иконы «Хриссалеондиса» («Золотая Царица»). Он любил размышлять о крестных страданиях Господа, потому что его собственная жизнь была как крест. Он говорил: «Крест, распятие – это часть моей жизни».

Когда святителю стало совсем плохо, сестры привезли его в больницу в Афины, и врачи не поверили, что этот бедно одетый старичок – митрополит. Его положили в палату для неимущих, где он провел два месяца в тяжелейших страданиях, не переставая восхвалять Господа и молиться. Чудеса по его молитвам начались сразу после его блаженной кончины, и сейчас им просто нет счета.

Встреча в монастыре

Во внутреннем дворике монастыря Святителя Нектария – особая тишина, прерываемая лишь нежным воркованьем горлиц. Благоухают цветущие растения, свежий ветерок приятно дует с гор, окружающих обитель.

Меня встретили с любовью. Игумения монастыря, герондисса Феодосия, благословила угостить меня обедом и фруктами. Герондиссе 83 года, и она духовно опытная старица. Будучи в миру, она работала в банке, но все свободное время проводила в сестричестве. В Греции сестричество – это как монастырь в миру, у сестер напряженная духовная жизнь, большая миссионерская работа и общественная деятельность, с ними много занимаются священники.

Герондисса благословила на беседу со мной для Портала «Православие.ру» двух сестер – монахиню-гречанку Христонимфи и русскую монахиню Филофею. Сестры поведали мне о сегодняшнем дне монастыря, о радостях и трудностях обители и чудесной помощи святителя Нектария.

Святитель Нектарий по-прежнему заботится о нас

Сестры Христонимфи и Филофея говорят о святителе Нектарии как о живом: «Наш владыка очень любил монастырь, заботился о духовных чадах, всегда спрашивал сестер, что им привезти, и сам им все привозил. Сейчас он ушел в другой мир, но по-прежнему заботится о нас. Мы просим у него – и он нам помогает. Если что-то нужно кому-то из сестер – святитель Нектарий помогает ей решить проблему. Мы очень чувствуем его поддержку, его присутствие здесь. Он следит за всем от начала до конца. Если кому-то из сестер нужен врач – он находит ей именно такого врача, который требуется».

Правдивость рассказа сестер монастыря я испытала на себе, причем неоднократно. В первый раз у меня прямо в монастыре неожиданно оторвался ремешок у сумки, которую я обычно вешала на плечо. Нести её просто в руках было крайне неудобно.

Когда я вошла в келью святителя, то тихонечко опустила свою ношу на пол и начала читать акафист святому. Дежурная сестра ни о чем не стала меня спрашивать, просто подхватила мою сумку и ушла с ней в прихожую. Я смутилась: может, мне нельзя было просто так ставить свою поклажу на пол в келье.

Выглянув осторожно в прихожую, увидела, как дежурная споро пришивает довольно толстый и твердый ремешок к моей сумке, а ведь я собиралась искать для этого дела большую сапожную иглу и была уверена, что простая иголка не справится с кожаным ремнем. Не успела я дочитать акафист, а ремешок был пришит, да так надежно и крепко, что мне оставалось только ахать от изумления и благодарить внимательную и дружелюбную гречанку. Когда я рассказала об этом случае сестре Филофее, она нисколько не удивилась:

– Владыка Нектарий очень заботливый! Он заботится даже о мелочах! Он сам шил обувь себе и сестрам, так неужели он отпустил бы тебя в дорогу с порвавшейся сумкой?!

Как святитель Нектарий познакомил меня со святым Миной

Второй раз я испытала на себе заботу святителя Нектария, когда возвращалась из монастыря в поселок Агиа Марину, где сняла комнату в маленьком семейном отеле. Автобусы мимо обители ходят с довольно большими интервалами, и я уже приготовилась к поиску попутки, но у самых ворот монастыря заметила автомобиль с двумя гречанками. Они любезно согласились меня подвезти, но только метров 500 – до шоссе, поскольку им нужно было ехать в противоположную сторону, в город Эгину (монастырь расположен на середине пути между Агиа Мариной и Эгиной).

Пока мы спускались эти полкилометра по раскаленной от жары дороге, познакомились. Оказалось, что одна из моих попутчиц живет в Аризоне, рядом с монастырем святого Антония Великого, который построил геронда Ефрем Филофейский. Также оказалось, что она читала мои статьи о монастыре. После таких открытий мы почувствовали себя почти родными людьми, и мои попутчицы резко изменили свои планы.

Они не просто поехали в противоположную от нужной им сторону, не просто подкинули меня до моего отеля, но и завезли в хорошо известный им монастырь святого великомученика Мины, где представили меня сестрам обители и показали все храмы и святыни. Мы приложились к иконе святого Мины, попробовали вкусный лукум, печенье, освежились водой со льдом, поблагодарили монахинь и только тогда поехали в Агиа Марину.

На следующий день, в ответ на рассказ о таком моем совершенно чудесном и неожиданном путешествии в монастырь святого Мины, куда я и не чаяла попасть, сестра Филофея сказала:

– Это все владыка Нектарий! Видишь, он познакомил тебя со своим сотаинником и духовным покровителем – святым Миной!

И сестра Филофея рассказала мне о духовной связи двух святых.

Как святой Мина навещал святителя Нектария

Как-то, при жизни святителя Нектария, одна из монахинь обители очень торопилась спросить его совета и, заглянув в келью духовного отца, увидела, как он разговаривает с очень представительным офицером средних лет. Сестра извинилась и вышла в прихожую в ожидании, когда владыка освободится. Она долго ждала окончания разговора, но не дождалась: собеседник ее духовного отца так и не вышел через единственную дверь, ведущую из домика на улицу.

Святитель Нектарий рассказал ей, что его собеседником был святой Мина

Когда святитель Нектарий понял, что сестра стала свидетелем чуда, он рассказал ей, что его собеседником был святой Мина, и не разрешил до самой своей смерти открывать кому-либо эту историю.

Память святого Мины празднуется почти одновременно с памятью святителя Нектария – 11 ноября и 9 ноября. Святой великомученик Мина жил в III веке и служил воином в римском войске. Это очень почитаемый в Греции святой, наряду с другими святыми воинами – Георгием Победоносцем, Димитрием Солунским, Феодором Стратилатом.

Свидетельства о святителе Нектарии

Бабушки и дедушки нынешних жителей деревень вокруг монастыря хорошо знали святого, обращались за его молитвенной помощью, часто беседовали с ним. Сейчас их внуки передают сестрам эти рассказы. Также старшие сестры рассказывают младшим то, что слышали от уже ушедших в мир иной монахинь.

Когда святитель Нектарий служил литургию, все присутствующие на ней испытывали такую благодать, такое блаженство, что всем хотелось, чтобы служба никогда не заканчивалась. Такой дар был у него.

Святитель Нектарий очень почитал Пресвятую Богородицу и обращался к Ней на «Вы», но просил у Неё с такой верой, словно Она находилась рядом с ним. Он говорил:

– Госпоже Пресвятая Богородице, помогите нам, пожалуйста, попросите Сына Вашего. Но нам нужно это срочно!

Владыка написал несколько тысяч стихов, посвященных Пресвятой Богородице, из некоторых его стихов составили песнопение «Агни Парфене», очень известное в России.

Все, кто приходят к святому за помощью, – получают её

Господь прославил святителя Нектария как чудотворца, но он был и замечательным духовным писателем, и выдающимся богословом. Скоро должны издать 30 томов его богословских творений. Ученые поражаются, как мог один человек, имея так много обязанностей, столько написать?!

Святитель очень много молился, стоя на ногах, и ноги у него были больные, сильно отекшие.

Широко известны в монастыре его слова: «Знайте, что никто не может прийти ко мне, если я сам его не позову». Все, кто приходят к святому за помощью, – получают её.

«Мои мощи – это моя епитрахиль»

Святитель Нектарий поднял голову и помог надеть на него епитрахиль

Когда святитель Нектарий отошел ко Господу, из-за клеветы потребовалось даже разрешение хоронить его как священника, и его духовные чада, сами священнослужители, получали разрешение похоронить владыку в священническом облачении. Когда они надевали на него епитрахиль, святитель Нектарий поднял голову и помог надеть на него эту епитрахиль.

33 года после своей блаженной кончины святитель выглядел так, словно он только что умер. С 1920 по 1953 год его гроб неоднократно вскрывали, его переоблачали, и он оставался совершенно нетленным. Даже цветы, положенные в его гроб, каждый раз оказывались живыми. А потом он явился одной из монахинь и сказал ей:

– Наденьте на меня старое облачение, я пойду по всему миру мощами.

И только тогда, спустя 33 года, его тело превратилось в мощи. Известны также слова святителя Нектария: «Мои мощи – это моя епитрахиль».

Владыка был причислен к лику святых в 1961-м году, память его празднуется 9 ноября. В его келье, на видном месте, висит грамота с признаниями Александрийской Церкви в том, что обвинения против святителя Нектария были ложными, среди извинений есть такие слова: «Мы сделали это по человеческой немощи, будучи в искушении от лукавого». Грамота подписана Патриархом Александрийским и всея Африки Петром VII, чей памятный визит на Эгину состоялся в 1998-м году.

Чудотворная икона

В келье святителя Нектария, на комоде, есть большая икона Пресвятой Богородицы. Когда-то эта икона была написана на Афоне, Святитель привез её с собой из Афин и очень любил перед ней молиться. Сестры монастыря почитают ее как чудотворную.

В 1980-е годы в Греции был собран Собор, где хотели принять решение запретить все иконы невизантийского письма (коротко говоря, для непрофессионалов, не плоскостные, а объемные, более передающие человеческий облик, чем символические).

И тогда на этом Соборе был выдвинут такой аргумент:

– А как же икона Пресвятой Богородицы в келье святителя Нектария Эгинского? Она невизантийского письма, но такая чудотворная!

После этого участники Собора стали приводить примеры других чудотворных икон невизантийского письма, и этого стало достаточно, чтобы их не запрещать.

Мы стараемся сохранить сам дух святителя Нектария

Сестра Филофея рассказала также о современной жизни монастыря и заветах святителя:

– Вся жизнь нашей обители строится по заветам владыки Нектария. Пусть изменились какие-то внешние условия нашей монастырской жизни, но мы стараемся сохранить сам дух святителя Нектария, его жертвенного служения людям.

Раньше в монастыре было такое правило: сестры после литургии не разговаривали между собой все утро, молились и пребывали в безмолвии. Сейчас у нас огромное количество паломников, и такого правила нет, но мы по-прежнему стараемся говорить только по делу и не впадать в пустословие.

При святителе Нектарии монастырь был очень беден, не хватало самого необходимого. Например, не было сковородок, и сестры не могли пожарить что-то, приготовить те блюда, что мы готовим сейчас. В наши дни мы можем все приготовить, но главное не в этом. Пожилые жители местных деревень, которые посещают монастырь с детства в течение многих десятилетий, свидетельствуют, что у нас все остается по-простому, без внешней помпезности, без особых церемоний – все как при святителе.

Мы стараемся сохранять ту любовь, которая была в нашем монастыре при его основателе, стараемся терпеть немощных и болящих, служить людям.

Из внешнего Типикона сохраняется то, что придел Святой Троицы остается таким же маленьким, каким он был при святителе Нектарии, и вход в него по-прежнему разрешается только женщинам. Мужчины же молятся в соседнем приделе, где почивает честная глава и мощи святителя.

Климат здесь, на Эгине, теплый, зимой температура бывает ноль градусов, редко опускается до -5, но из-за высокой влажности в кельях без центрального отопления в такую погоду все равно становится холодно. Сейчас нам легче: у нас есть возможность пользоваться обогревателями, а при святителе сестры переносили из кельи в келью горящие угольки, чтобы согреться. Они также шили из одеял рясы, чтобы не мерзнуть на улице и в храме.

Наш распорядок и Устав

Мы обычно отдыхаем 6 часов в сутки: с 9 вечера до 3 часов утра. В 3 часа утра сестры встают, вычитывают келейное правило. Обычно это пятисотница, у схимниц – 3000 молитв. У каждой сестры есть свое дополнительное индивидуальное правило – определенное количество поклонов в зависимости от сил и возраста. Есть сестры, которые подвизаются в бдении, усердно молятся и, по благословению, спят меньше, чем позволяет Устав монастыря, то есть меньше 6 часов в сутки.

В 4–30 мы идем в храм, готовим его для службы, зажигаем лампады. В 5–30 – Полунощница. Монастырь ещё закрыт, и на Полунощнице молятся только сестры. Двери для паломников открываются в 6 часов утра и не закрываются до самого заката – весь световой день. Каждый день у нас служится литургия, к нам приезжают священники – протоиереи отец Николай и отец Андрей. Сестры исповедуются, как обычно, священникам, а помыслы открывают игумении – письменно или устно, в зависимости от желания и обстоятельств.

Сестры обычно причащаются 4 раза в неделю, по вторникам, четвергам, субботам и воскресеньям, также существует череда сестер, которые причащаются по постным дням и постятся дополнительно. Это не образец для подражания всем монастырям или мирским людям – это Устав нашего монастыря.

После службы мы пьем кофе, съедаем немного оливок и хлеба, кусочек лукума. Затем трудимся на послушаниях. В час дня – обед. У нас 16 сестер – одна русская, две румынки, остальные гречанки. Послушания самые обычные для монастырей: в саду, на трапезе, на клиросе, рядом с мощами. У нас есть небольшой огород, но мы не держим никакой живности: ни кур, ни коров, ни коз. Много сил и времени отдаем приему паломников.

Самым лучшим послушанием наши сестры считают рукоделье в своей келье, плетение четок, швейное послушание, чтобы можно было творить ничем не развлекаемую Иисусову молитву. Даже уединенное пребывание на послушании в саду не может сравниться с послушанием в келье, поскольку в саду или в горах, на природе, ум отвлекается от молитвы.

При святителе Нектарии после обеда сестры час отдыхали, но сейчас у нас это не всегда получается и зависит от послушания: кто занят на срочных послушаниях, тот может отдохнуть немного позднее.

Зимой вечерняя служба начинается в 4 часа, потом мы закрываем монастырь, летом он открыт целый день, а вечерняя служба совершается около 6 часов вечера. После вечерней службы ужин – по желанию, кто-то из сестер приходит на ужин, кто-то – нет. Потом вечернее правило, а затем сестры расходятся по кельям, молятся, читают святых отцов, размышляют о духовном. В кельях не благословляется хранить никаких продуктов, кроме, может быть, небольшого количества хлеба и воды.

Сестер в монастыре немного, а трудов много, но хочется отметить, что все наши послушания, по молитвам святителя Нектария, проходят без напряжения, спокойно. В миру подобный труд на огороде, в саду, на трапезе, по приему паломников потребовал бы значительных усилий, но здесь, по молитвам нашего дорогого владыки, все это кажется нетрудным. Как в сказку попадаешь.

Невидимое служение

Летом к нам едут очень много паломников, нужно всех встретить, угостить. В течение целого дня открыты две наши иконные лавки, часовня с гробницей святителя Нектария, оба придела нашего храма и домик святителя, где он жил постоянно на протяжении последних 12 лет своей жизни, с 1908 по 1920 год. Везде сестры встречают паломников, отвечают на вопросы, показывают, куда пройти, где набрать святую воду, раздают бесплатно освященное масло и флакончики под воду.

Это не очень заметное служение, но оно требует большого напряжения сил и времени, когда в течение дня тебе нужно в двухсотый раз ответить на один и тот же вопрос, оказать помощь, принести воды, заварить кофе, показать дорогу, вход в домик святителя, трапезную, святой источник. Иной раз идешь на послушание, например, стирать, и тут приезжает целый автобус паломников. Бросаешь послушание и идешь их встречать – нужно проявлять ту жертвенность, которую заповедал нам хранить святитель Нектарий.

Зимой мы живем более уединенно.

Как может бессловесная тварь хвалить Бога?

Ольга, мы сейчас сидим на террасе под той самой горной сосной, где святитель Нектарий проводил с сестрами беседы, толковал Псалтирь, отвечал на вопросы. Иногда за беседой их заставало утреннее пение петухов. Как-то сестры спросили духовного отца, что означают слова Псалмопевца, Царя и Пророка Давида: Всякое дыхание да хвалит Господа ()? Как может бессловесная тварь хвалить Бога?

Святитель Нектарий вместо ответа помолился – и монахини оказались в преображенном мире, где услышали, как каждое дерево, каждый цветок и малая былинка воспевают славу Господу.

Святой Нектарий очень помогает больным

Очень много к нам приезжает румын – они горячо любят святителя Нектария, говорят: «Это наш святой!» Самое большое количество паломников приезжает к нам из Сербии. У них после бомбардировок с урановыми боеголовками произошел огромный рост онкологических заболеваний. И святой Нектарий очень помогает этим больным.

Кроме обычных паломнических автобусов, приезжают целые автобусы больных онкологией, на которых страшно бывает смотреть: это худые, бледные, изможденные люди с 3–4 стадией болезни, они сами говорят об этом, рассказывают о метастазах. И мы уже не удивляемся, когда те же самые паломники приезжают к нам спустя несколько месяцев и рассказывают о значительном улучшении состояния или даже благодарят за исцеление.

Многие больные после поездки к святителю Нектарию, прежде чем продолжать курс лечения или ложиться на операцию, сдают анализы или проходят обследование повторно. И результаты анализов и обследования свидетельствуют о полном исцелении!

Врачи не могли поверить снимкам

Один священник, отец Далибор из Лесковаца (Сербия), рассказал нам, как приехали к нему родители больного мальчика, у которого появились симптомы поражения мозга. Ему сделали компьютерную томографию и обнаружили огромную опухоль. Мальчику предстояла сложнейшая операция с трепанацией черепа.

Священник благословил всех родственников ребенка примириться, если они когда-то были в ссоре, и читать акафист святителю Нектарию Эгинскому об исцелении ребенка – и мальчик полностью исцелился. Врачи были изумлены, не могли поверить снимкам, а ведь при компьютерной томографии головной мозг сканируется с точностью до миллиметра.

(Во время этого рассказа я предположила, что сестра Феофила – медик. И угадала: на мой вопрос она ответила, что в течение 7 лет после окончания медицинского института работала в России терапевтом).

«Иди в церковь и поклонись святителю Нектарию!»

Эту историю нам рассказал другой сербский священник. Когда он ещё был молодым человеком и даже не помышлял о священном сане, а работал экономистом, его мама призналась ему, что ей поставили диагноз – лейкемия. Он очень переживал за любимую мамочку и как-то ночью увидел во сне храм. Голос сказал ему:

– Иди в эту церковь и поклонись святителю Нектарию!

Юноша узнал храм, этот храм находился в Белграде. Как только он проснулся – услышал по радио:

– В Белград привезли чудотворную икону святителя Нектария Эгинского.

От лейкемии не осталось и следа

Любящий сын тут же отправился в храм, помолился у иконы святителя Нектария, попросил его о молитвенной помощи. После молитвы его мама как раз должна была сдавать анализы повторно – от лейкемии не осталось и следа. С тех самых пор мама совершенно здорова и часто приезжает в наш монастырь.

Но это ещё не конец рассказа. Духовный отец этого молодого человека пошел к владыке Нишской епархии и рассказал ему о происшедшем чуде. Владыка выслушал и ответил: этому молодому человеку нужно стать священнослужителем.

Когда духовник рассказал чаду о благословении владыки, юноша увидел новый сон, и в этом сне сам святитель Нектарий рукополагал его в диаконы в каком-то неизвестном ему храме.

Когда рукоположение молодого человека в диаконы состоялось наяву, он понял, что оно происходит в том самом храме, что он видел во сне. Сейчас бывший экономист – священник.

www.pravoslavie.ru

Преображенный правило

1. Преображенный мир

Вот уже двадцать лет действовали в мире новые силы. В жизнь большинства людей перемены входили постепенно, час за часом, хоть и заметные, но не столь резкие, чтобы подавлять своей внезапностью. Однако нашелся человек, глазам которого все то новое, что внесла Пища в облик мира за два десятилетия, открылось сразу, в один день. Будет очень кстати, если мы проведем с ним этот день и расскажем обо всем, что он увидел.

То был преступник, осужденный на пожизненную каторгу (за что именно — для нас неважно), но теперь, через двадцать лет, закон счел возможным его помиловать. И вот в одно прекрасное летнее утро бедняга, чьим уделом с двадцати трех лет был унылый, изнурительный труд и жесткие тюремные правила, вновь очутился в изумительном мире свободы. Ему вернули вольную одежду, от которой он давно отвык; за последние недели волосы у него отросли, их уже удается расчесать на пробор; и вот он стоит, весь обновленный и оттого жалкий, растерянный и неуклюжий, глаза ему слепит солнечный свет, душу слепит нечаянная улыбка судьбы. Он снова на воле, он силится постичь непостижимое — он вновь, пусть ненадолго, возвращен к жизни! Даже не верится, он к этому совсем не готов! По счастью, у него был брат, который все еще не забыл об их далеком детстве и сейчас приехал за ним и обнял его; этот бородатый преуспевающий мужчина ничем не напоминает того мальчонку, каким он был двадцать лет назад, даже глаза стали другие. И вместе с этим незнакомцем, близким ему по крови, вчерашний узник приехал в Дувр; дорогой они больше молчали, хотя и думали о многом.

Они посидели часок в трактире; брат отвечал, а узник все расспрашивал о родных и знакомых, удивляя собеседника давно устаревшими взглядами, отмахиваясь от новых понятий и новых воззрений; а потом настало время идти на вокзал, на лондонский поезд. Имена братьев и семейные дела, которые они обсуждали, несущественны для нашей повести. Нам важны лишь перемены да странные новшества, которые бросились в глаза бедной заблудшей овце, вернувшейся в некогда хорошо знакомый мир.

В самом Дувре он почти ничего не заметил, вот только пиво в оловянных кружках было отличное, он никогда не пил такого, и на глазах у него выступили слезы благодарности. «Пиво, как и прежде, хоть куда!» — сказал он, а про себя подумал, что оно стало несравненно лучше…

Лишь когда колеса поезда громыхали уже за Фолкстоуном, он несколько справился с волнением и начал замечать окружающее. Он выглянул в окно. «Солнышко светит, — повторял он в двадцатый раз. — Денек выдался на славу!» И тут впервые он заметил какие-то странные несоразмерности и несообразности.

— Ух ты! — воскликнул он и выпрямился. Лицо его впервые оживилось. — Ну и чертополох же вымахал там на берегу, под ракитами! Неужто и вправду такой огромный чертополох? Или я путаю?

Но это и в самом деле был чертополох, а то, что он принял за ракитовые кусты, оказалось простой травой, в ее чаще рота солдат (как и прежде, в красных мундирах) проводила учения согласно уставу, частично пересмотренному после Бурской войны. И вдруг — бац! — поезд нырнул в туннель и выкатил прямо к Сэндлингскому вокзалу; здесь теперь все утопало в зарослях рододендронов, они добрались сюда из близлежащих садов и заполонили всю долину; от них в Сэндлинге стало так темно, что фонари горели круглые сутки. На запасном пути стоял товарный поезд, груженный рододендроновым кругляком, и здесь наш блудный сын впервые услыхал о Чудо-пище.

Поезд уже снова мчался по знакомым, ничуть не изменившимся местам, а братья все еще говорили на разных языках. Старший жадно расспрашивал, и его вопросы казались младшему бессмысленными. Сам он никогда и не пытался понять и обобщить происходящее, а потому ответы его звучали бессвязно и невразумительно.

— Это все Чудо-пища, — сказал он, исчерпав все свои познания. — Неужто ты не слыхал? И никто тебе даже не обмолвился? Чудо-пища! Понял? Чу-до-пища. Из-за нее и с выборами такая кутерьма. Ученая штука! Неужто так-таки и не слыхал?

И он подумал: как же брат отупел там, в тюрьме, — не знает самых простых вещей.

Так и шла эта игра в вопросы и ответы. Между разговорами старший брат смотрел в окно. Сначала новости интересовали его смутно, лишь в общих чертах. Его больше занимало, что скажет ему при встрече такой-то, как теперь выглядит такая-то и как бы всем и каждому изобразить по возможности благовидно поступок, из-за которого его двадцать лет назад «засадили». Чудо-пища мелькнула сперва невразумительными строчками в газете, потом помешала им с братом понимать друг друга. И вдруг он обнаружил, что этой Пищи не миновать, о чем бы они ни заговорили.

В ту переходную пору мир напоминал собой лоскутное одеяло, и Новое явилось свежему глазу, как цепь поразительных, кричащих контрастов. Перемена совершалась не везде одинаково, очаги распространения Пищи вспыхивали то тут, то там. Страна словно покрылась разноцветными заплатами — большие области, до которых Пища еще не добралась, а рядом — края, где она уже пропитала землю и воздух, внезапная и вездесущая. Она, словно новая, дерзкая мелодия, разливалась среди древних, освященных веками песен.

В то время контраст был особенно разителен на пространстве от Дувра до Лондона. Поезд пересекал места, какие вчерашний узник помнил с детства: полоски полей за живой изгородью, такие крохотные, словно их вспахали карликовые лошади; узенькие дороги, на которых трем повозкам уже, пожалуй, не разъехаться; в полях кое-где пятнышками темнеют вязы, дубы и тополя, вдоль речушек жмутся ивы; стога сена не выше сапога какого-нибудь великана; игрушечные домики с крохотными окошками; кирпичные заводы; кривые деревенские улочки, дома побольше — жилища жалких местных «тузов»; поросшие цветами насыпи и палисадники железнодорожных станций. Вся эта мелкота осталась от ушедшего в прошлое девятнадцатого столетия и еще сопротивлялась наступлению гигантизма. Кое-где виднелись пучки занесенного ветром огромного взлохмаченного чертополоха, не поддающегося топору; кое-где высился десятифутовый гриб-дождевик или торчали обуглившиеся стволы на выжженном участке гигантской травы; но это были единственные признаки наступления Пищи.

На протяжении нескольких десятков миль ничто больше не предсказывало, что в каких-нибудь десяти милях от дороги, за холмами, в чизинг-айбрайтской долине, скрываются чащи гигантской пшеницы и могучих сорняков. И вдруг снова появлялись приметы Пищи. Новый, невиданно огромный виадук протянулся у Тонбриджа, где заросли гигантского тростника задушили реку Мидуэй и превратили ее в болото. Дальше опять пошли маленькие поля и деревушки, но по мере того, как из тумана проступала каменная россыпь громады — Лондона, все явственней и настойчивей бросались в глаза усилия человека сдержать натиск гигантизма.

В те времена в юго-восточной части Лондона, где жили Коссар и его дети, Пища таинственным образом прорвалась сразу в сотне мест; жизнь пигмеев продолжалась тут среди ежедневных знамений Нового, и лишь неторопливость его поступи да сила привычки мешали людям понять их грозный смысл. Но узник, вышедший на свободу, иными глазами увидел этот мир, куда властно вторглась Пища; его поразила изрытая, обугленная земля, большие уродливые валы и укрепления, казармы и склады оружия — все, что поневоле понастроили люди, защищаясь от наступления упорной хитроумной силы.

Опять и опять, только в больших масштабах, повторялось то, что некогда произошло в Хиклибрау. Новые силы и новые формы жизни проявились прежде всего в случайных мелочах — они буквально вырастали под ногами и на пустырях, невзначай и словно бы ни с того ни с сего. В огромных зловонных дворах за высоченными заборами поднимались непроходимые джунгли сорняков: их использовали как топливо для гигантских машин (лондонские мальчишки собирались сюда и совали грош сторожу, чтобы он дал поглазеть на маслянистые, лязгающие металлом громады), там и тут протянулись дороги и рельсовые пути, сплетенные из волокон небывало огромной конопли, и по ним ездили тяжелые повозки и автомобили; на сторожевых вышках были установлены паровые сирены, готовые в любую минуту взреветь, предупреждая людей о нашествии каких-нибудь новых хищников; особенно странно было видеть башни древних церквей, также украшенные механическими гудками. На открытых местах виднелись выкрашенные в красный цвет блиндажи и укрытия, из них можно было вести огонь ярдов на триста, и солдаты ежедневно упражнялись здесь в стрельбе охотничьими патронами по мишеням, изображавшим крыс-великанов.

Со времен Скилеттов гигантские крысы уже шесть раз совершали набеги на Лондон, и всегда из канализационных труб на юго-западе. И к этому тоже все привыкли: ведь никого не удивляет, что в дельте Ганга, под самой Калькуттой, водятся тигры…

В Сэндлинге младший брат машинально купил газету, и под конец она привлекла внимание недавнего узника. Он развернул ее. Ему показалось, что страниц в газете стало больше, а сами они меньше и шрифт не тот. А потом он увидел бесчисленные фотографии вещей, до того непонятных, что даже неинтересно было смотреть, и длинные столбцы статей под заголовками, настолько для него темными, словно они были на чужом языке: «Замечательная речь мистера Кейтэрема», «Законы о Чудо-пище».

— А кто такой Кейтэрем? — спросил он, пытаясь вновь завязать разговор.

— Ну, этот — человек надежный! — ответил младший брат.

— Вон как! Политик, что ли?

— Хочет скинуть правительство. Давно пора!

— Вот как! — Он задумался. — А те, что были при мне — Чемберлен, Розбери, — все, наверно… Чего ты?!

Брат вдруг схватил его за руку и показал пальцем:

Бывший узник посмотрел в окно и увидел…

Вот теперь он был поистине ошеломлен. Он забыл обо всем на свете, газета упала на пол. За деревьями, свободно и непринужденно, расставив ноги и подняв руку с мячом, готовясь его бросить, стоял великан добрых сорока футов ростом. Одежда его, сотканная из нитей белого металла, и широкий стальной пояс так и сверкали на солнце. В первую секунду бывший узник видел только эту сверкающую живую статую, потом заметил поодаль второго великана — тот готовился поймать мяч. Так, значит, вся эта обширная котловина меж холмами к северу от Семи дубов изрыта и изрезана не случайно: тут хозяйничают гиганты!

Огромная укрепленная насыпь окружала известковый карьер, на дне его стоял дом — громадное плоское здание в египетском стиле, которое Коссар выстроил для сыновей, когда гигантская детская отслужила свою службу; за домом, в тени навеса, под которым свободно уместился бы целый собор, то вспыхивали, то гасли пляшущие красноватые блики и гремели оглушительные удары молота…

Но тут исполин кинул в небо огромный деревянный мяч, скрепленный железными обручами.

Братья привстали с мест и смотрели во все глаза. Мяч казался величиной с бочку.

— Поймал! — воскликнул старший.

Великана, кинувшего мяч, заслонило дерево.

Все это лишь на мгновенье мелькнуло в окнах вагона, и тотчас поезд миновал деревья и нырнул в туннель у Чизлхерста.

— О господи! — снова вырвалось у бывшего узника, когда вокруг сомкнулась тьма. — Ну и ну! Этот парень был ростом с дом!

— Это они самые и есть, молодые Коссары, — откликнулся брат и выразительно мотнул головой в ту сторону. — От них-то и пошла вся беда…

Поезд выскочил из туннеля, и снова мимо побежали сторожевые вышки, увенчанные паровыми сиренами, и красные казармы, потом пошли загородные виллы. За двадцать лет искусство рекламы ничуть не забылось, и с бесчисленных рекламных щитов, со стен домов, с заборов и иных видных мест взывали к избирателям пестрые афиши: бурная предвыборная кампания проходила под знаком Чудо-пищи. Опять и опять повторялись слова «Кейтэрем», «Чудо-пища». «Джек-Потрошитель великанов» и огромные карикатуры и шаржи — злые перья и кисти на все лады издевались над сверкающими гигантами, что промелькнули за окнами вагона всего несколько минут назад.

Младшему брату пришла в голову великолепная мысль: достойно отметить возвращение старшего к жизни праздничным обедом в каком-нибудь шикарном ресторане, а затем насладиться всеми волнующими впечатлениями, какими только мог порадовать в те годы мюзик-холл. Отличная программа действий. Предполагалось, что волна радостей жизни омоет вчерашнего узника и унесет воспоминания о тюремных годах; однако вторую часть программы пришлось изменить. После обеда виновником торжества овладело чувство, пересилившее жажду зрелищ и способное отвлечь человека от мрачных воспоминаний куда вернее любого театрального представления, — неуемное любопытство: его слишком поразили Чудо-пища и ее дети — новая, невиданная людская поросль, которая словно возвышалась над всем миром.

— Не пойму я их, — сказал он. — Разбередили они меня.

У младшего брата хватило деликатности: он не стал настаивать на своем плане развлечений. «Сегодня твой праздник, старина, — сказал он. — Что ж, попробуем попасть на митинг в Зал собраний».

Бывшему узнику посчастливилось: хоть и не сразу, но он протиснулся в битком набитый зал и глядел во все глаза на небольшие, ярко освещенные подмостки у дальней стены, под галереей и органом. Пока публика валом валила в зал, органист наигрывал что-то такое, отчего ноги сами начинали топать в такт, но затем музыка прекратилась.

Не успел новоявленный гражданин устроиться поудобнее, осадив несносного соседа, несколько раз заехавшего ему локтем в бок, как появился Кейтэрем. Из темноты на середину ярко освещенных подмостков вышел жалкий пигмей. Издали эта черная фигурка казалась совсем крошечной, вместо лица — розовое пятно, хотя в профиль отчетливо выделялся орлиный нос. И этот карлик вызвал бурю приветствий! Да еще какую! Крики и рукоплескания искорками вспыхнули там, у подмостков, перекинулись дальше, охватили пожаром весь зал и даже толпу, обступившую здание снаружи. Как они кричали! Ур-ра! Ур-ра!

И среди этих восторженных толп горячее всех рукоплескал наш бывший узник. По щекам его струились слезы, и замолчал он лишь тогда, когда совсем задохнулся от крика. Только тот, кто сам двадцать лет провел в тюрьме, способен понять или хотя бы почувствовать, что значит снова оказаться среди людей и единой грудью кричать вместе со всеми. (Кстати, он вовсе не обманывал себя и не прикидывался, будто понимает, отчего все так беснуются.)

— Ур-ра! — вопил он. — Бог ты мой! Ур-ра!

Затем стало почти тихо. Кейтэрем с подчеркнутым терпением ждал, а какие-то незначительные личности что-то бормотали и делали все, что полагается в таких случаях, но никто их не слушал и не обращал на них внимания. Их голоса доносились словно сквозь шелест весенней листы. Бу-бу-бу. Кому это интересно? В зале переговаривались. Бу-бу-бу… — неслось с подмостков. Неужто этот седеющий болван никогда не кончит? Ему мешают? Как не мешать! Бу-бу-бу… А вдруг и Кейтэрема будет так же плохо слышно?

Хорошо, что Кейтэрем тут же, на подмостках, можно стоять и издали вглядываться в лицо великого человека. Оно так и просилось на карандаш, и весь мир давно уже созерцал его на ламповых стеклах, детской посуде, на медалях и флажках противников Чудо-пищи, на кайме простых и шелковых платков и на подкладке добрых старых кейтэремских шляп. Шаржами на Кейтэрема пестрят все газеты того времени. Вот он — матрос — подносит запал с надписью «Законы против Чудо-пищи» к старинной пушке, нацеленной на огромное злобное и безобразное морское страшилище — Чудо-пищу; либо в блестящих доспехах, с крестом св.Георгия на щите и шлеме бросает вызов исполинскому трусливому Калибану, сидящему в гнусной грязи у входа в мерзкую пещеру, и на рыцарской перчатке — надпись: «Новые постановления о Чудо-пище»; либо Персеем на крылатом коне спасает закованную в цепи прекрасную Андромеду (на поясе которой четко написано: «Цивилизация») от алчного морского чудища, на головах и клешнях которого видны надписи «Безверие», «Жестокое себялюбие», «Бездушие», «Уродство» и тому подобное. Но толпа прозвала его «Джек-Потрошитель великанов», и именно таким — сказочным богатырем с предвыборных плакатов — сейчас представлялся вчерашнему узнику человечек на далеких подмостках.

Бу-бу-бу внезапно оборвалось.

Наконец-то кончил. Садится. Теперь он! Нет! Да! Это Кейтэрем! Кейтэрем! И снова зал рукоплещет.

Только в многотысячной толпе возможна такая тишина, которая наступила за этой бурей оваций. Когда ты один в пустыне, конечно, все кругом молчит, но ты слышишь свое дыхание, каждое свое движение, каждый шорох вокруг. Здесь же слышен был только голос Кейтэрема, звонкий и ясный, как алмаз, горящий на черном бархате. Но как слышен! Словно он говорил над самым ухом каждого из толпы.

Вчерашнего узника этот карлик, жестикулирующий в ореоле света, в ореоле красивых, захватывающих слов, просто ошеломил; позади оратора, почти незаметные, сидели его сторонники, и до самых подмостков перед глазами околдованного слушателя раскинулось сплошное море голов и плеч — огромный зал, весь обратившийся в слух. Этот пигмей, казалось, вобрал в себя души людей, все их существо.

Кейтэрем говорил об исконных наших обычаях. «Прравильно! Прравильно!» — ревела толпа. «Правильно!» — подхватывал бывший узник. Кейтэрем говорил об исстари свойственном Англии духе порядка и справедливости. «Пр-р-равильно!» — ревела толпа. «Правильно!» — кричал растроганный узник. Кейтэрем говорил о мудрости наших предков, о постепенном развитии священных государственных установлении, о нравственных и общественных традициях, что вошли в плоть и кровь англичанина. «Правильно!» — стонал вчерашний узник, и слезы умиления катились по его лицу.

Так неужто все это теперь пойдет прахом! Да, прахом! Только из-за того, что двадцать лет тому назад три безумца намешали в бутылках какой-то дряни, теперь наши исконные порядки и все самое святое… (Крики: «Нет! Нет!») Так вот, чтобы все это не пошло прахом, надо напрячь все силы, побороть в себе нерешительность… (Неистовые крики одобрения.) Да, надо побороть нерешительность и покончить с полумерами.

— Джентльмены! — кричал Кейтэрем. — Все вы слыхали о крапиве, которая стала гигантской. Сначала она невелика и не отличается от простой крапивы, ее можно вырвать с корнем, выполоть твердой рукой; но если ее не выполоть, она разрастается, чудовищно разрастается, и волей-неволей нужно браться за топоры и веревки, подвергать опасности руки и ноги и самую жизнь, нужно много и горько трудиться — люди могут погибнуть, срубая ядовитые стволы, да, люди могут погибнуть, срубая ядовитые стволы…

Движение и шум на миг заглушили его слова, потом бывший узник снова явственно услышал звонкий голос:

— Сама Чудо-пища дает нам урок… — Кейтэрем выдержал внушительную паузу. — РВИТЕ С КОРНЕМ ЭТУ КРАПИВУ, ПОКА ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО!

Он замолчал и вытер губы.

— Ясно! — крикнул кто-то в зале. — Ясно и понятно!

И опять крики одобрения стремительно переросли в громоподобный рев, словно бесновался и ликовал весь мир…

И вот наш новоявленный гражданин выбрался наконец из зала, чудесно растроганный и с таким просветленным лицом, словно ему только что было ниспослано видение. Теперь он знал, что делать, как знали все; мысли его прояснились. Он возвратился к жизни, когда мир переживает роковые часы; необходимо принять важнейшее решение. И он обязан участвовать в этой великой борьбе, как подобает мужчине — свободному и готовому исполнить свой долг. Он так и видел перед собой враждующие силы. На одной стороне — невозмутимые гиганты в сверкающих кольчугах (теперь они предстали перед ним совсем в ином свете, чем утром), на другой — человечек в черном, размахивающий руками на ярко освещенных подмостках, карлик, извергающий потоки столь убедительных слов, вкрадчивый златоуст с проникновенным голосом, Джон Кейтэрем — «Джек — Потрошитель великанов». Да, надо скорее объединиться и вырвать крапиву с корнем, пока еще не поздно!

Из всех Детей Пищи самыми высокими, самыми сильными и больше всех на виду были три сына Коссара. В целом свете, наверно, не нашлось бы другого клочка земли, так изрытого, перекопанного и перекроенного, как тот, примерно в квадратную милю, участок подле Семи дубов, где прошло их детство и где они, ища выхода могучей силе, строили все новые сараи и ангары с гигантскими действующими моделями машин. Но им давно уже стало здесь тесно. Старший сын Коссара придумывал замечательные быстроходные экипажи, он смастерил себе что-то вроде исполинского велосипеда, но машина эта не умещалась ни на одной дороге и ее не мог выдержать ни один мост. Так она и стояла в бездействии, громада из колес и моторов, способная мчаться со скоростью 250 миль в час, — лишь изредка сам изобретатель, оседлав ее, носился взад и вперед по тесному двору. А он-то мечтал объехать на своем велосипеде всю нашу крошечную планету, ради этой ребячьей мечты и смастерил его еще мальчонкой. Местами, там, где сбита эмаль, спицы уже покрыты бурой ржавчиной и словно кровоточат.

— Прежде чем пускаться в путь, сынок, надо построить дорогу, — сказал Коссар.

И вот в одно прекрасное утро, на заре, молодой исполин вместе с братьями принялся строить дорогу, которая обойдет земной шар. Они словно предчувствовали, что им помешают, и работали с особенным рвением. Люди очень скоро обнаружили их дорогу — прямая, как стрела, она вела к Ла-Маншу, несколько миль были уже проложены, выровнены и утрамбованы. Около полудня братьев остановила возбужденная толпа — тут были землевладельцы, земельные агенты, местные власти, стряпчие, полицейские и даже солдаты.

— Мы строим дорогу, — объяснил старший мальчик.

— И стройте на здоровье! — крикнул снизу самый важный законник. — Но только извольте уважать чужие права. Вы нарушили частное право двадцати семи землевладельцев, не говоря уже об особых привилегиях и собственности одного окружного муниципалитета, девяти приходских советов, совета графства, двух газовых компаний и одной железнодорожной…

— Ой-ой! — воскликнул старший из мальчиков.

— Придется вам это прекратить.

— Но ведь у вас всюду такие скверные узенькие тропинки. Разве вам не хочется ездить по красивой прямой дороге?

— Да, конечно, я бы сказал, у такой дороги были бы свои преимущества, но…

— Но строить ее нельзя, — докончил за него старший мальчик, собирая инструменты.

— Во всяком случае, не так, как это делаете вы, — сказал законник.

Ответ важного юриста был путаным и неясным.

Коссар пришел посмотреть, что натворили его дети, строго выбранил их, смеялся до упаду и, видно, был очень доволен всем происшедшим.

— Придется обождать, мальчики! — крикнул он сыновьям. — Рано еще вам приниматься за такие дела.

— Этот стряпчий сказал, что надо сначала составить проект и получить специальное разрешение и еще всякую ерунду. Он сказал, что на это уйдут годы.

— Не бойся, малыш, проект у нас будет очень скоро! — крикнул Коссар, сложив ладони рупором у рта. — А пока играйте да стройте модели того, что вам хотелось бы сделать.

И они повиновались, — они были послушные дети.

Но потихоньку все-таки ворчали.

— Все это прекрасно, — сказал средний брат старшему, — но мне надоело вечно играть и строить планы. Я хочу настоящего дела, понимаешь? Ведь не за тем же мы выросли такими сильными, чтобы просто играть на грязном клочке земли да гулять понемножку, поближе к дому, подальше от городов (к этому времени им запретили подходить к поселкам и пригородам). Бездельничать очень противно. Может быть, мы как-нибудь узнаем, что им нужно, этим карликам, и сделаем это для них? Все-таки веселее, чем сидеть сложа руки!

— У многих из них нет сносного жилья, — продолжал мальчик. — Давайте построим возле Лондона такой дом, чтобы их поместилось много-много, и жить им будет удобно и уютно, и проведем дорожку, чтобы им ездить на работу — хорошенькую, прямую дорожку, и пускай все это будет красивое-красивое. Все для них сделаем чистенькое, хорошенькое, и тогда они не захотят больше жить по-старому, в грязи, ведь сейчас у них очень многие живут по-свински. И воды им наготовим, чтобы мылись: они ведь такие грязнули, эти маленькие вонючки; в девяти домах из десяти даже нет ванны. И знаете, у кого есть ванна, презирают тех, у кого ванны нет! Зовут их «грязная голытьба»! Нет того, чтобы помочь им завести в домах ванны, — только насмехаются! Мы это все переделаем. Проведем для них электричество — пускай им светит, и кормит их, и убирает за ними. Ведь это надо выдумать: они заставляют женщин ползать на коленях и мыть полы! Да еще когда у женщины должен родиться ребенок!

Можно все очень даже хорошо устроить! Тут долина, кругом холмы — можно насыпать плотину, запрудим реку, и выйдет отличный водоем. Построим большую станцию, будет электрический ток. Мы это все очень-очень хорошо устроим. Правда? Может быть, тогда они больше не станут нам мешать…

— Да, — ответил старший брат, — можно для них все очень хорошо устроить.

— Так давайте! — сказал средний.

— Что ж, ладно, — согласился старший и стал искать подходящий инструмент.

И опять началась морока.

Не успели они взяться за работу, как налетела возбужденная толпа и посыпались приказы: прекратить все это по тысяче причин и без всякой вразумительной причины; на них кричали путано, бестолково, кто во что горазд. Ваш дом чересчур высок, говорили им, в нем будет опасно жить; он безобразен; он помешает окрестным владельцам сдавать внаем обычные дома; он нарушает стиль всего квартала, и вообще это не по-соседски.

Оказалось также, что молодые зодчие идут наперекор местным правилам домостроительства и ущемляют права местных властей, кое-как соорудивших свою крохотную и очень дорогую электрическую станцию, и вторгаются в сферу деятельности здешней водопроводной компании.

Местные правительственные чиновники прибегли к помощи закона. Снова появился на сцене маленький стряпчий, теперь он защищал интересы по меньшей мере дюжины ущемленных собственников и фирм; протестовали землевладельцы; какие-то люди предъявляли непонятные претензии и требовали непомерных отступных. Подняли голос и тред-юнионы рабочих всех строительных специальностей; объединение предпринимателей, выпускающих строительные материалы, чинило всяческие препятствия. Какие-то необыкновенные сообщества эстетов стали пророчить гибель красот природы и принялись защищать прелесть тех мест, где предполагалось построить дом и соорудить плотину. Эти, по мнению молодых Коссаров, были всех глупей и несносней. Так и получилось, будто они не прекрасный дом задумали построить, а ткнули палкой в осиное гнездо.

— Ну, такого я не ждал! — сказал старший мальчик.

— Ничего не выйдет, — сказал второй.

— Дрянь эти козявки! — возмутился младший. — Шагу ступить не дают!

— И мы ведь для них же стараемся. Как бы мы им все хорошо устроили!

— Они, видно, всю жизнь только и делают, что мешают друг другу, — сказал старший мальчик. — Куда ни сунься, все какие-то права, законы, правила и прочее жульничество, — прямо какая-то дурацкая игра. Ладно, пускай еще поживут в грязи в своих дрянных лачугах. Строить они нам не дадут, это ясно как день.

И сыновья Коссара бросили большой дом недостроенным (они успели только выкопать огромную яму, заложили фундамент и начали возводить одну стену) и, огорченные, вернулись в свою усадьбу. Яма вскоре наполнилась стоячей водой, затянулась ряской; завелись тут и сорные травы и всякая мелкая вредная живность; попала сюда и Пища — то ли обронили Коссары, то ли занесло с пылью, — и снова пошла расти всякая нечисть. Водяные крысы опустошали всю округу. А один фермер застал своих свиней, когда они вздумали напиться из этой ямы, и в тот же час их всех прикончил, благо человек он был решительный и притом знал, каких бед натворил огромный кабан в Окхеме. И именно в этом болоте вскоре развелись тучи москитов — зловреднейшие были москиты, но одно надо поставить им в заслугу: от них немного досталось и самим Коссарам; мальчики не пожелали этого терпеть — и в одну прекрасную лунную ночь, когда закон и порядок храпели в своих постелях, они пришли и спустили всю воду в соседнюю речку.

Но они не тронули гигантских сорняков, огромных водяных крыс и прочую непомерно разросшуюся нечисть: все это осталось плодиться и размножаться на том самом участке, на котором они могли бы возвести большой прекрасный дом для маленьких людишек…

Все это случилось давно, когда сыновья Коссара были еще детьми, а теперь они стали почти взрослыми. И с каждым годом их все сильней тяготили цепи запретов и ограничений. Год от году они росли, шире распространялась Пища, множились гигантские растения и животные — и год от году труднее и напряженнее становились отношения гигантов с остальным человечеством. Вначале Пища была для большинства людей только легендой о чуде, которое случилось где-то в дальних краях, — теперь она подступала к каждому порогу и угрожала, напирала, опрокидывала весь привычный строй жизни. Она чему-то мешала, что-то переворачивала; она меняла природу, сама земля стала родить не то и не так, как прежде, а из-за этого менялась и человеческая деятельность, отмирали какие-то профессии, сотни тысяч людей лишались работы; Пища не признавала границ, и в торговле между странами воцарился хаос, — не удивительно, что люди ее возненавидели.

Но ведь куда проще ненавидеть живое существо, чем неодушевленные предметы, а потому животных ненавидели больше, чем растения, а своего брата — человека — сильнее, чем любого зверя. И получилось так, что страх и тревога, порожденные гигантской крапивой, лезвиями шестифутовых трав, ужасными насекомыми и тигроподобными крысами, собрались в огромный сгусток ненависти, и вся сила ее обратилась на горстку разбросанных по земле великанов — Детей Пищи. Эта ненависть стала главной движущей силой всей политической жизни. Старые партийные разногласия потускнели и стерлись под натиском новых противоречий, и борьба велась теперь между партией умеренных, предлагавших захватить контроль над производством и распределением Пищи, и партией реакционеров во главе с Кейтэремом, чьи речи становились все более двусмысленными и зловещими; он изъяснялся угрожающими намеками: люди должны «подрезать колючки у шиповника», «найти лекарство от слоновой болезни», — и, наконец, в канун выборов объявил, что «крапиву надо вырвать с корнем!».

Однажды сыновья Коссара — уже не мальчики, а взрослые мужчины, — сидели среди плодов своего бесполезного труда и в сотый раз обсуждали все это. Целый день они копали какие-то очень сложные, глубокие траншеи (отец постоянно поручал им такую работу) и сейчас, перед заходом солнца, присели отдохнуть в садике возле дома, дожидаясь, пока слуги позовут их ужинать.

Представьте себе этих великанов (самый маленький был ростом в добрых сорок футов), расположившихся на лужайке, которая обыкновенному человеку показалась бы зарослями тростника. Младший счищал железной балкой, точно щепкой, землю с огромных башмаков; средний полулежал, опершись на локоть; старший задумчиво строгал ножом сосну, и в воздухе пахло смолой.

Одежда ж была из необычного материала: белье соткано из канатов, верхнее платье — из мягкой алюминиевой проволоки; обувь — из металла и дерева, а пуговицы и пояса — из листовой стали. Их жилище, огромное одноэтажное здание, массивностью напоминавшее египетские постройки, было частью сложено из гигантских плит известняка, частью выдолблено в склоне мелового холма; фасад вздымался вверх на сто футов, а позади, причудливо вырисовываясь на фоне вечернего неба, теснились трубы и колеса, краны и перекрытия мастерских. Сквозь круглое окно в здании можно было разглядеть желоб, откуда в невидимый резервуар мерно и непрестанно падали капли какого-то добела раскаленного металла. Усадьба огорожена была подобием крепостного вала — земляной насыпью огромной высоты; укрепленная железными стропилами, шла эта насыпь кругом, по гребням холмов и по дну долины. Чтобы передать-масштабы этого сооружения, сравним его для наглядности с каким-нибудь привычным предметом: поезд, который с грохотом отошел от Семи дубов и скрылся в туннеле, казался рядом с постройками Коссаров крохотной заводной игрушкой.

— Они объявили все леса по эту сторону Айтема запретной зоной и передвинули на две мили ближе к нам границу у Нокхолта, — сказал один из братьев.

— Это еще не самое страшное, — отозвался младший. — Просто они стараются обезоружить Кейтэрема.

— Для него это капля в море, а для нас, пожалуй, переполняет чашу.

— Они отрезают нас от Брата Редвуда. Когда я был у него последний раз, красные знаки придвинулись с обеих сторон, дорога стала уже на целую милю. Теперь к нему надо пробираться через холмы по такой узенькой тропинке, что еле-еле ногу поставишь.

— Не пойму, что это нашло на Брата Редвуда.

— А что такое? — спросил старший и обрубил ветку на своей сосне.

— Какой-то он был странный, будто спросонок, — сказал средний. — Я с ним говорю, а он словно и не слышит. А сам сказал что-то такое… про любовь.

Младший постучал балкой о край железной подметки и засмеялся.

— Брат Редвуд любит помечтать.

Минуту-другую они молчали. Старший повернулся и смахнул ладонью кучу обрубленных сосновых веток. Потом сказал:

— Наша клетка становится все теснее и теснее, это просто невыносимо. Подождите, они еще обведут чертой наши подошвы и скажут: так и живите, не сходя с места!

— Это все пустяки, а вот придет к власти Кейтэрем, тогда они себя покажут! — сказал средний.

— Еще придет ли, — возразил младший, с силой ударяя о землю балкой.

— Придет, будь уверен, — сказал старший.

Средний поглядел на окружавший их мощный крепостной вал.

— Что ж, тогда надо будет распрощаться с юностью и стать мужчинами, папа Редвуд нам давно это говорил.

— Да, — откликнулся старший, — но что это, в сущности, значит? Что значит быть мужчиной в трудный час?

Он тоже обвел взглядом кольцо укреплений — казалось, он смотрел сквозь них, далеко за холмы, где притаились бесчисленные полчища врагов. В эту минуту все братья мысленно видели одну и ту же картину: толпы людишек, идущих на них войной, поток козявок, безостановочный, неистощимый, злобный…

— Они малы, но им нет числа, — сказал младший. — Они как песок морской.

— У них есть винтовки… и даже оружие, которое делают наши братья в Сандерленде.

— И потом, мы ведь не умеем убивать, мы воевали только от случая к случаю со всякой вредной нечистью.

— Да, верно, — ответил старший. — Но мы не беспомощные младенцы. В трудный час будем держаться как надо.

Резким движением он закрыл нож — громко щелкнуло лезвие в рост человека — и, опираясь на сосну, как на палку, поднялся с земли. Потом обернулся к серой приземистой громаде дома. Алые лучи заката упали на него, вспыхнули на металлической кольчуге, на стальной пряжке у ворота и плетении рукавов, и братьям почудилось, что он обагрился кровью…

Выпрямившись во весь рост, великан вдруг заметил на валу, тянувшемся по вершине холма, на фоне раскаленного закатного неба маленькую черную фигурку. Она усиленно размахивала руками. Что-то в этих движениях встревожило молодого великана. Он помахал в ответ сосной, окликнул: «Привет!» — и голос его наполнил гулом всю долину. Бросив через плечо: «Что-то случилось», — он двадцатифутовыми шагами поспешил на помощь отцу.

Случилось так, что в это самое время другой молодой человек — невеликан — тоже отводил душу, и рассуждал он о детях Коссара. Он гулял с приятелем по холмам возле Семи дубов и держал речь на эту наболевшую тему. Только что, проходя мимо живой изгороди, друзья услышали жалобный писк и едва успели спасти трех птенцов синицы от нападения двух гигантских муравьев. После этого молодой человек и разразился речью.

— Реакционер! — говорил он в тот миг, когда с вершины холма они увидели крепость Коссаров. — Поневоле станешь реакционером! Посмотри на этот кусок земли — бог создал ее прекрасной и счастливой, а теперь она истерзана, осквернена, разворочена! Чего стоят эти мастерские! А огромный ветряной двигатель! А та безобразная махина на колесах! А эти дамбы! А эти три чудовища — ты только посмотри! Сошлись там и затевают какую-то новую дьявольщину! Нет, ты только посмотри на эту землю!

Друг заглянул ему в лицо.

— Ты наслушался Кейтэрема, — сказал он.

— У меня и у самого есть глаза. Достаточно оглянуться на прошлое — ведь когда-то у нас был мир и порядок! Эта гнусная Пища — последняя ипостась Дьявола, он испокон веку только и добивается нашей погибели. Подумай, каков был мир до нас и даже в те дни, когда матери еще носили нас под сердцем, и посмотри вокруг! Как приветливы были эти склоны, все в золоте налитых колосьев, как цвели живые изгороди, отделяя скромное поле труженика от поля соседа! Всюду пестрели фермы и радовали глаз, а в день субботний раздавался благовест колокола вон той церкви, и весь наш край затихал, погруженный в молитву. А теперь год от году становится все больше гигантских плевел и гигантских паразитов, и вон те чудовища множатся вокруг; они наступают на нас, давят все тонкое и хрупкое, что для нас дорого и свято. Да что говорить… Смотри!

Собеседник посмотрел туда, куда указывала узкая белая рука.

— Вон там прошел один из них! Видишь след? Рытвина глубиной в три фута, не меньше; ловушка, западня для конного и пешего — не дай бог шагнуть неосторожно. Смотри — он затоптал насмерть куст шиповника, вырвал с корнем траву, раздавил цветы ворсянки, проломил дренажную трубу, край тропинки обвалился. Сколько разрушений! И так повсюду и во всем: люди установили в мире порядок и приличие, а эти только разрушают. Они топчут все без разбору! Нет, уж пусть реакция! Что еще остается?

— Но реакция… Гм… Что же вы намерены делать?

— Остановим их! — вскричал молодой человек (он был студент из Оксфорда). — Остановим, пока не поздно.

— Это вовсе не так уж невозможно! — кричал студент, голос его зазвенел. — Нам нужна крепкая рука, нам нужен хитроумный план и твердая воля. А пока мы только болтаем и сидим сложа руки. Мы бездействуем и медлим, а Пища между тем все растет да растет. Но и теперь еще не поздно…

Он на секунду умолк.

— Ты просто повторяешь Кейтэрема, — вставил приятель.

Но тот не слушал.

— Да, да. Еще не все потеряно. Есть надежда, и немалая, надо только твердо знать, чего мы хотим и чего больше не потерпим. С нами тысячи и тысячи людей, куда больше, чем несколько лет назад. За нас закон, конституция, установившийся в обществе строй и порядок, любая вера и церковь, нравы и обычаи человечества — все это за нас и против Пищи. Зачем же медлить? Зачем лицемерить? Мы ненавидим ее, мы ее отвергаем, так зачем нам ее терпеть. Неужели, по-твоему, хныкать, пассивно сопротивляться и сложа руки ждать? Чего? Чтобы нас перебили?

Он умолк на полуслове и круто повернулся.

— Вон, видишь этот лес крапивы? Там, в чаще, заброшенные дома, в них когда-то жили и радовались жизни честные, простые люди! А теперь взгляни сюда. — Он обернулся в ту сторону, где молодые Коссары тихо жаловались друг другу на несправедливость судьбы. — Вот, смотри! Я знаю их отца, это скотина, грубая скотина, крикун и хам, за последние тридцать лет он совсем распоясался, а все потому, что мы чересчур мягки и снисходительны. Он, видишь ли, инженер! Ему плевать на все, что для нас дорого и свято. Да, плевать! Блистательные традиции нашей страны и нации, благородные установления, веками освященный порядок, медленная, но неуклонная поступь истории, которая шаг за шагом вела англичан к величию и утвердила на нашем прекрасном острове свободу, — для него все это пустая и отжившая сказка. Трескучие фразы о так называемом «Будущем» теперь стоят больше, чем все священные заветы… Такие люди способны пустить трамвай по могиле собственной матери, если этот маршрут им покажется выгодным… А ты предлагаешь медлить, искать компромиссов, как будто компромисс позволит тебе жить по-своему рядом с этой… с этими машинами, которые тоже станут жить по-своему! Говорю тебе, это безнадежно… Безнадежно! Все равно что подписывать мирный договор с тигром. Им нужен мир чудовищный и безобразный, а нам — кроткий и благоразумный. А это несовместимо: либо одно, либо другое.

— Но что вы можете сделать?

— Многое! Все! Покончить с Пищей! Гиганты пока еще наперечет, они разъединены и не вошли в полную силу. Надо заткнуть им рот, заковать в цепи. Остановить их любой ценой. Мир будет принадлежать либо нам, либо им. Покончить с Пищей! В тюрьму всех, кто ее производит! Гром и молния, остановить Коссара! Ты, видно, не помнишь… Существует только одно поколение… Надо подчинить всего одно поколение, и тогда… Тогда мы снесем эти насыпи, заровняем следы, снимем безобразные сирены с наших церквей, разобьем наши огромные пушки и вернемся к старому порядку, к старой, испытанной временем цивилизации, для которой мы созданы.

— Это потребует великих усилий.

— Ради великой цели. А иначе — чем это кончится? Разве ты не видишь, что нас ждет? Эти чудовища расплодятся повсюду и везде и всюду будут распространять свою Пищу. Гигантской травой зарастут наши поля, гигантская крапива заглушит живые изгороди, в лесах разведутся комары и прочая дрянь, в канализационных трубах — крысы. Их будет все больше, больше и больше. И это только начало. Все насекомые и растения обрушатся на нас, и даже рыбы заполонят моря и станут топить наши корабли. Одичалые дебри скроют от нас дневной свет и похоронят наши дома, задушат наши церкви, ворвутся в города, и сами мы, как жалкие козявки, погибнем под пятой новой расы. Человечество будет поглощено и задавлено созданием рук своих! И ради чего? Ради большого роста! Рост, величина — и только! Расти, тянуться еще и еще и da capo [9] . Уже сейчас на каждом шагу мы вынуждены обходить эти первые признаки будущего. А что мы делаем? Только и знаем, что жалуемся: ах, как неудобно! Ворчим — и палец о палец не ударим. Ну, нет!

Он поднял руку, точно для клятвы.

— Пусть люди совершат то, что должно! Я с ними! Я — за реакцию, неограниченную и бесстрашную. Больше ничего не остается, разве что и сам начнешь есть эту Пищу. Мы слишком долго пробавлялись полумерами. Эх, вы! Половинчатость — ваш обычай, ваш образ жизни, воздух, которым вы дышите. Но я не из таких! Я ненавижу Пищу, ненавижу всеми фибрами души!

Он резко повернулся к собеседнику, буркнувшему что-то в знак протеста.

— Все не так-то просто…

— Эх ты, слабая душа! Тебе только и плыть по течению, — с горечью сказал молодой человек из Оксфорда и махнул рукой. — Половинчатость ни к чему не приведет. Мы или они — третьего не дано. Либо мы — их, либо они — нас. Съешь — или тебя съедят. Что еще нам остается?

www.e-reading.mobi

Это интересно:

  • Водительские удостоверения иностранных граждан в рф Водительское удостоверение иностранного гражданина в России: действие, использование, обмен Главный документ любого водителя — это права. В России водительское удостоверение (ВУ) — это документ установленного образца в виде […]
  • Как зарегистрировать заявление в прокуратуру Как зарегистрировать заявление в прокуратуру ГЕНЕРАЛЬНАЯ ПРОКУРАТУРА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПРИКАЗ от 27 декабря 2007 г. N 212 О ПОРЯДКЕ УЧЕТА И РАССМОТРЕНИЯ В ОРГАНАХ ПРОКУРАТУРЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ СООБЩЕНИЙ О […]
  • Молодые несовершеннолетние Психологические проблемы несовершеннолетних родителей На сегодняшний день, психологические проблемы несовершеннолетних родителей, развиваются все сильнее. По статистике молодые несовершеннолетние родители отказываются от ребенка в […]
  • Кнопка возврата на сайте Веб-дизайн и поисковая оптимизация Вебдизайн с jQuery - это очень просто! • Фотогалерея jQuery - просто и красиво! • Фотогалерея jQuery со слайд-шоу • Фотогалерея для интернет магазина • Фотогалерея prettyPhoto • Фотогалерея […]
  • Ненасильственные способы разрешения конфликтов Виды и типы конфликтов Для правильного понимания и толкования конфликтов, их сущности, особенностей, функций и последствий важное значение имеет типологизация, т.е. выделение основных типов конфликтов на основе выявления сходства и […]
  • Налог с вклада как платить Налог на вклад. Платить или не платить налог с банковских вкладов? Налог на вклад — платить или нет? Налоги, за небольшим исключением, надо платить с любого дохода, и банковские вклады тоже подлежат налогообложению. Правда, на […]