Мейер Д.И. Русское гражданское право

Для лица, приобретающего право наследования в имуществе наследодателя, т. е. возможность вступить в имущественные отношения другого лица, прекратившиеся для него смертью, это право открывается двояко: на основании духовного завещания наследодателя или непосредственно по определению закона[1377]. Однако нередко оба эти основания в одном и том же случае конкурируют, так что право наследования отчасти открывается по духовному завещанию, отчасти – по закону, притом по воле самого наследодателя или независимо от ее, в пользу одного и того же лица или так, что по одному основанию право наследования открывается для одного лица, а по другому – для другого. Коренное начало римского права: nemo pro parte testatus, pro parte intestatus decedere potest, –по которому право наследования не открывается отчасти по завещанию, отчасти независимо от него, к нашему праву не применяется. Если лицо распоряжается завещательно лишь относительно части своего имущества, то, по нашему праву, только эта часть и поступает к наследнику по завещанию, другая же, относительно которой не сделано завещательного распоряжения, дается наследнику по закону[1378]; тогда как по римскому праву все идет к наследнику по завещанию.

Иногда лицо не вправе распорядиться завещанием относительно известной части своего имущества, или лицо только не желает этого: в первом случае оба основания права наследования конкурируют независимо от воли наследодателя, во втором – по его воле. Духовное завещание относительно части имущества наследодателя может быть составлено в пользу его законного наследника, например, сына, или в пользу другого лица, например, племянника, тогда как у завещателя есть дитя: в первом случае право наследования по обоим основаниям открывается для одного и того же лица, во втором – по одному основанию для одного, по другому для другого лица. Но при всем том можно сказать, что высшее основание для права наследования едино, открывается ли оно непосредственно по духовному завещанию или по закону: если по духовному завещанию и открывается право наследования, то все-таки только потому, что законодательство дает завещанию силу, так что только духовное завещание, признаваемое законом, служит основанием права наследования.

Если завещатель, назначая известное лицо своим наследником, тем удовлетворяет, конечно, влечение своего сердца, то и законодательство, определяя право наследования и выражая понятия человеческого общества, не чуждо уважения к движениям сердца, как не чуждо и всему человеческому. Умирает лицо без духовного завещания – по закону к наследству призываются дети умершего. Ведь чью пользу можно бы ожидать от наследодателя завещательного распоряжения об имуществе, как не в пользу детей? Или у лица, умершего без завещания, нет детей: закон призывает к наследству ближайших боковых родственников умершего – братьев, сестер и т. д. Спрашивается, в чью же пользу можно бы ожидать от умершего завещательного распоряжения, как не в их пользу? Конечно, в отдельном случае, особенно в последнем, это предположение может оказаться неверным: нередко боковые родственники не связаны тесно между собой, лицо ближе сходится с людьми, чуждыми ему по крови, и охотнее составило бы завещание в их пользу. Но определения о законном наследовании известны, и притом не по предположению только, а так часто применяются, что действительно каждый гражданин более или менее их знает. Так, если гражданину известны определения о законном наследовании и он имеет возможность устранить их посредством духовного завещания, но все-таки не составляет его, то не значит ли это, что он намеренно подчиняется законным определениям о праве наследования?

Мне случалось читать духовные завещания, в которых прямо сказано, что завещатель устраняет законный порядок наследования от известной части своего имущества и предоставляет эту часть такому-то лицу, а по отношению к остальному имуществу предоставляет действовать закону. И то правда, что законодательство, определяя право наследодания, руководствуется не одной предполагаемой волей наследодателя, умершего без завещания, но и другими соображениями, например, общим благом, историческими преданиями и т. д. И потому иногда духовное завещание даже не пользуется уважением со стороны закона, как бы его вовсе и не было. Но в общих чертах наши соображения верны, и оба основания права наследования сливаются: с одной стороны, духовное завещание открывает право наследования потому, что закон признает его силу, а с другой – закон открывает право наследования потому, что его действие не устранено волей наследователя, потому, что гражданин принимает распоряжения закона.

Итак, два основания права наследования – духовное завещание и закон. На соображении этого двоякого основания как в законодательных кодексах, так и в научных системах гражданского права обыкновенно определения о праве наследования разбиваются на две группы: одну составляют определения о духовных завещаниях, другую – определения о наследовании по закону. Этого порядка изложения права наследования будем держаться и мы. Заметим только, что все-таки деление права наследования на завещательное и законное имеет в науке лишь весьма скромное значение: во-первых, потому, что само наследование по завещанию, как мы сейчас видели, собственно, есть законное, а во-вторых, потому, что это деление не проникает все право наследования, а касается только открытия его в пользу того или другого лица, следовательно только призыва наследника. Например, определения об охранении наследства, о принятии его и о последствиях, возникающих отсюда для наследника, одинаковы как для завещательного, так и для законного права наследования: можно только сказать, что лицо делается наследником двумя путями, – или по завещанию, или по закону, – но как скоро достигает пункта, на котором делается наследником, то идет уже одним путем.

1. ПРАВО НАСЛЕДОВАНИЯ ПО ЗАВЕЩАНИЮ

Существо, условия действительности и порядок составления духовного завещания

§ 63. Духовное завещание, духовная есть удовлетворяющее известным законным условиям изъявление воли лица относительно судьбы его имущественных отношений в случае смерти. Иначе определить духовного завещания нельзя. Нельзя, например, применить к нему понятие римского права о тестаменте (testamentum) как акте назначения наследника – лица, которому предоставляется быть преемником юридической личности наследователя. Потому что хотя наше право наследования отчасти развивалось под влиянием римского, воззрение его на завещание как на акт назначения преемника юридической личности завещателя не привилось нашему обществу: законодательству нужно было особо указать все последствия осуществления права наследования, так что уже никакие другие последствия у нас не получают места. Мало того, по нашему праву нет даже необходимости, чтобы воля завещателя охватывала все имущественные отношения, как по римскому праву: мы говорили уже, что положение римского права: nemo pro parte testatus, pro parte intestatus decedere potest, развившееся в римском историческом быту, юридически, в связи с понятием о преемстве личности наследодателя, а также о завещании как законодательном акте, – к нашему праву не применяется.

Наконец, по нашему праву нет даже необходимости, чтобы воля завещателя касалась одних его имущественных отношений: она может касаться и других предметов, например, назначения опекуна остающимся малолетним детям завещателя[1379]. У нас даже встречаются завещания, которые не имеют никакого юридического содержания, а все содержание их составляют распоряжения завещателя насчет его погребения или его наставления детям и т. п. Наши древние духовные завещания по преимуществу имели значение нравственно-религиозное и только между прочим касались имущественных отношений завещателя, так как отношения эти близки каждому, и завещателю естественно было коснуться их в своих предсмертных распоряжениях[1380]. При всем том, рассматривая духовное завещание как акт юридический, и притом составляющий основание для права наследования в имуществе завещателя, мы вправе дать ему то определение, которое выражено в начале[1381].

Завещателем может быть только лицо, способное к гражданской деятельности[1382]. Отсюда несовершеннолетний, т. е. не достигший 21 года от рождения, не считается готовым к составлению завещания, так что составленное лицом раньше этого времени признается недействительным, хотя бы лицо умерло до наступления совершеннолетия. Далее, лицо, лишенное всех прав состояния, как не способное к гражданской деятельности, также не может составить духовного завещания, как скоро приговор о лишении прав состояния уже ему объявлен. Но завещание, составленное таким лицом до объявления приговора, хотя бы уже во время содержания под стражей, признается действительным (если лицо это умрет до объявления ему приговора; если же оно умрет уже после объявления приговора, то хотя бы завещание и было составлено до объявления приговора, оно никакой силы не имеет. Лишение прав есть основание наследования по закону[1383], а не по духовному завещанию; завещание есть изъявление воли лица на случай смерти, а не на случай лишения прав. – А. Г.).

Наконец, завещание умалишенного как лица, не способного к гражданской деятельности, также не признается действительным. Но завещание, составленное лицом до умопомешательства или уже по выздоровлении от него, признается в силе, так что недействительность относится только к завещанию, составленному во время умопомешательства. Законодательство относительно умственных способностей завещателя выражается так: «Духовное завещание должно быть составляемо в здравом уме и твердой памяти»[1384]. Выражение «здравый ум», конечно, указывает на нормальное состояние умственных сил; но «твердая память» есть не более, как привесок, сам по себе не имеющий значения: бывает, конечно, состояние беспамятства, но оно в то же время есть и отрицание здравого ума. Поэтому достаточно сказать только, что завещатель при составлении завещания должен быть в здравом уме, так как помешанные не считаются способными к гражданской деятельности.

Объективным критерием для определения умопомешательства служит официальное признание лица помешанным, так что по отношению ко всем другим гражданским актам лица их действительность или недействительность определяется по тому, составлены ли они до или после признания лица помешанным. Но по тому соображению, что духовные завещания нередко пишутся в предсмертные минуты, когда физические и умственные силы лица находятся уже в крайнем изнеможении, независимо и от официального признания лица помешанным, следует допускать спор против действительности духовного завещания, как составленного не в здравом уме, и как скоро расстройство умственных сил завещателя в минуту составления завещания доказывается, оно должно быть признано недействительным. Только, разумеется, нелегко доказать расстройство умственных сил завещателя – разве что в самом завещании есть какие-либо несообразные распоряжения, обличающие ненормальное состояние умственных сил лица.

Возникает относительно духовного завещания еще вопрос: действительно ли оно, если составлено лицом уже по признании его со стороны губернского правления выздоровевшим от умопомешательства, но до утверждения со стороны Правительственного сената? Вопрос этот возможен и относительно других гражданских актов. Но едва ли наша практика ответит (на этот нетрудный вопрос отрицательно; Сенат дает санкцию официальному акту, утверждает постановление губернского правления, получающее полную силу с того времени, когда оно состоялось; мало того, закон упоминает лишь об одном ограничении, испытываемом в этот период лицом выздоровевшим: только имение его остается под опекою[1385]. – А. Г.).

Наследником по духовному завещанию может быть назначено только лицо, способное к приобретению завещаемого права, так что одной общей способности обладать имущественными правами еще не достаточно[1386]. Поэтому, например, церкви и монастыри не могут наследовать по завещанию недвижимые имущества, по крайней мере без особого на то разрешения со стороны верховной власти; как и монашествующие, лишенные прав, карантинные чиновники – после лиц, умерших в карантине, и др.[1387] Одно лицо может быть назначено наследником или несколько лиц, но в последнем случае каждый из наследников должен быть лицом, способным к приобретению завещаемого права: иначе завещание по отношению к нему остается без силы.

Только имущества благоприобретенные подлежат завещательному распоряжению со стороны их собственника[1388]. Имущества же родовые могут подлежать завещательному распоряжению только в двух случаях, и то в ограниченной мере. 1) Беспотомственному собственнику родового имущества предоставляется завещать его, в целости или только в части, одному из членов того рода, из которого перешло имущество к настоящему собственнику. Так что он может назначить наследником дальнейшего по степени родственника, мимо ближайшего, или устранить одинаково близкого[1389]. 2) (Как мы видели выше, один из супругов может завещать родовое имущество другому супругу в пожизненное владение[1390]. – А. Г.) Требуется, однако, чтобы в обоих случаях духовное завещание было совершено крепостным порядком, или если оно сделано домашним порядком, то чтобы по крайней мере оно было самим завещателем внесено для хранения в указанные законом учреждения. Ограничивается также право завещательного распоряжения относительно аренд: они, до истечения их срока, могут завещаться только жене и нисходящим родственникам пожалованного лица[1391]. Наконец, не допускаются завещательные распоряжения относительно обоих видов майоратных имений[1392]. Но имущества благоприобретенные, в смысле прав как на вещи, так и по обязательствам, подлежат совершенно свободному распоряжению завещателя: нашему законодательству неизвестны те ограничения, какие установлены на этот счет другими законодательствами в пользу родственников завещателя, особенно нисходящих. Притом имущество может быть завещано наследнику в полную собственность или только в пожизненное владение, когда по истечении назначенного времени оно должно перейти к другому определенному лицу[1393]. Но если имущество завещается лицу в собственность, то дальнейшая его судьба уже не зависит от завещателя: он не может определить, кому должно достаться его наследство по смерти наследника. И этим существенно отличается наше право от римского и некоторых других, допускающих так называемую субституцию, т. е. назначение наследника тому лицу, которому завещается имущество. Допускается, правда, и у нас по желанию частного лица установление особого порядка наследования относительно имущества; но это возможно только с соизволения верховной власти, так что у нас установление особого порядка наследования имеет уже значение частного закона. Так установляется порядок наследования в заповедных имениях[1394].

Назначение наследника нередко сопровождается различными условиями. Но нам нет надобности останавливаться на этом предмете: общие положения об условиях как побочных определениях сделки применяются и к духовному завещанию. Исключение представляется только относительно условий, противных нравственности: они не делают духовного завещания недействительным, а считаются как бы ненаписанными[1395], что, впрочем, уже было сказано. К этому можно лишь присовокупить, что в духовных завещаниях чаще, нежели в других сделках, встречаются определения, вовсе не имеющие значения условий, это только советы завещателя наследнику, чуждые всякого юридического значения. Например, нередко отец завещает сыну посвятить себя тому или другому званию, воздержаться от той или другой слабости и т. п. Но не связывает со своим распоряжением никакого юридического последствия. Поэтому относительно духовных завещаний нужна особая внимательность, чтобы определить значение того или другого распоряжения, и только тогда следует придавать распоряжению завещателя значение условия, когда какое-либо действие наследника несомненно поставлено условием права наследования.

Точно так же нередко назначение наследника сопровождается налагаемыми на него различными обязательствами. Например, нередко завещатель распоряжается о погребении своего тела в известном месте, с известными церемониями, приказывает наследнику поставить ему памятник, служить панихиды об упокоении его души и т. д. Но сами по себе все обязательства подобного рода не имеют юридического характера и не представляются обязательствами в юридическом смысле, разве что прямо определены завещателем как условия права наследования, при ненаступлении которых это право должно перейти от назначаемого наследника к другому лицу или к наследнику по закону. Действительными обязательствами представляются только те распоряжения завещателя, которыми предоставляются сторонним лицам какие-либо права по отношению к наследнику. Таковы именно отказы завещателя в пользу того или другого лица[1396]. Но наше законодательство не дает определений об отказах, как другие законодательства.

В современной практике отказ нередко смешивается с наследством, когда каждое лицо, которому приходится получать что-либо по завещанию, называется наследником. Это потому, что понятие о представительстве наследодателя его наследником не получило у нас того полного значения, какое дается ему в римском праве. Однако же и по нашему праву все-таки есть разница между наследством и отказом: наследник вступает в сферу имущественных отношений наследодателя, тогда как лицо, которому по завещанию предоставлен отказ, имеет право лишь на получение определенного имущества. И можно формулировать эту разницу между наследством и отказом так: лицо, в чью пользу сделан отказ, приобретает право по отношению к наследнику, являясь, следовательно, его верителем, тогда как по отношению к настоящему наследнику не может быть обязанного лица. Но практически всего важнее при отказе вопрос: участвует ли лицо, в пользу которого сделан отказ, в платеже долгов завещателя? Наша практика именно вследствие того, что она не всегда осознает различие между наследством и отказом, признает, что лицо, в чью пользу сделан отказ, должно участвовать в платеже долгов завещателя. Римское право допускает еще установление путем завещания обязательства, что наследник должен все наследство передать другому определенному лицу. В этом заключается существо римского фидеикоммисса (fideicommissum). Но ни в нашем законодательстве, ни в нашем общем юридическом быту мы не встречаем ничего подобного.

Относительно формы духовного завещания отчасти законодательством, отчасти обычаем установлены известные правила. Однако обязательны только законные, а если не соблюдены обычные, то завещание все-таки будет считаться действительным. Прежде всего форма духовного завещания должна быть письменной: словесные завещания, так называемые изустные памяти, не имеют никакой силы[1397], хотя в действительности нередко, из уважения к памяти умершего, его словесные распоряжения исполняются беспрекословно. Древнее наше право в этом отношении было снисходительнее: как скоро не представлялось сомнения насчет действительности словесного распоряжения умершего, оно признавалось обязательным. Но со временем, когда появилось недоверие к словесным сделкам, еще более, конечно, должно было обнаружиться оно к словесным завещаниям, так как они всего легче могут быть подложными; хотя нельзя не признать, что для иных случаев словесная форма завещания была бы просто драгоценной. Например, лицо умирает скоропостижно; не имея возможности составлять письменное завещание, оно делает словесные распоряжения о судьбе своего имущества. Однако хотя бы эти распоряжения не подлежали ни малейшему сомнению были даны в присутствии десятка посторонних свидетелей, все-таки они остаются без силы.

[1380] Самое слово «завещание» не имеет у нас специально юридического значения, а вообще означает определение, постановление, правило какое-либо, завет.

[1381] Называют еще иногда духовное завещание актом последней воли лица. Пожалуй, можно употреблять это название; только не следует выводить из него, будто завещание должно быть составлено перед самой кончиной: это может произойти гораздо ранее; притом оно может быть отменено впоследствии самим завещателем; наконец, последняя воля лица может быть и выражена, но если она не облечена в надлежащую форму, то остается без силы.

civil.consultant.ru

Мейер Д.И. Русское гражданское право

Иные законодательства еще извиняют незнание законов некоторым лицам, например, женщинам и крестьянам, по крайней мере в некоторых случаях. Но наше законодательство не допускает таких изъятий; оно имеет в виду, что те лица, которым можно бы извинить неведение некоторых законов, могут быть воздержаны от невыгодных для них действий; иначе интересы их охраняются другими лицами. Так, несовершеннолетние действуют под руководством попечителей[357], потому и по отношению к ним у нас имеет силу правило, что никто не может отговариваться неведением законов.

Итак, неведение закона не принимается во внимание при обсуждении юридического значения действия: оно обсуживается точно так же, как если бы лицо, совершившее известное действие по неведению закона, знало закон – неведение закона не вредит юридической силе действия. Иногда от этого бывают тягостные последствия для лица, совершившего действие, и даже в большей части случаев неведение закона оказывает тягостные последствия, так что с точки зрения интересов лица, которого касаются последствия действия, должно сказать, что неведение закона не «вредит», а не «помогает» ему.

Но встречаются и такие случаи, в которых неведение закона обращается в пользу лица. Например, когда лицо не ведает закона, запрещающего несовершеннолетним договор, невыгодный для себя: договор недействителен и лицо избавляется от ущерба; следовательно неведение закона, можно сказать, помогает ему. Но клонится ли неведение закона в ущерб или в пользу лица, совершившего действие, – в том и другом случае действие юридической ошибки одинаково: значение действия нисколько не изменяется от того, что оно совершено под влиянием неведения закона, так что по отношению к силе действия можно сказать, что юридическая ошибка или неведение закона ему не вредит (error juris non nocet).

Что касается влияния на юридическое действие заблуждения фактического, т. е. ошибки, касающейся какого-либо обстоятельства, акта, то действие, совершенное под влиянием такого заблуждения, считается действительным, если оно действительно по закону; если же действие оказывается нарушением закона и последствием этого нарушения определяется ничтожество действия, то оно ничтожно. Например, А вступает в брак с В, не имея в виду, что В ему родственница, но оказывается, что В ему родственница – только в степени, не запрещенной относительно брака; несмотря на ошибку, брак действителен, потому что само действие, вступление в брак, не составляет нарушения закона. Но, например, А вступает в брак с В, не имея в виду, что В приходится ему родственницей в степени, запрещенной относительно брака; такое вступление в брак составляет нарушение закона, которое влечет за собой ничтожество действия, и потому брак А с В признается недействительным[358].

И только в некоторых немногих случаях фактической ошибке приписывается определенное юридическое значение. Так, наше законодательство постановляет, что если брак окажется недействительным, то и дети, рожденные от брака, признаются незаконными; но если противозаконный брак заключен при обстоятельствах, заслуживающих снисхождения, к числу которых несомненно относится и ошибка, незнание какого-либо препятствующего обстоятельства, например, незнание одной из сторон того, что другая состоит уже в браке, то хотя брак и объявляется недействительным, но суду предоставляется право просить верховную власть о признании детей, прижитых от брака, законными[359]. Или, например, фактическая ошибка оказывает влияние при владении: по определению нашего законодательства, добросовестный владелец при отчуждении от него вещи, которой он владеет, не вознаграждает ее хозяина за пользу, извлеченную из вещи во время добросовестного владения[360]. Но что такое добросовестное владение, как не владение, основанное на фактической ошибке? Добросовестным будет, например, владение лица, которое купило вещь не у собственника, ошибочно считая продавца собственником вещи; но такое владение потому только и считается добросовестным, что лицо, покупая вещь, не знало, что продавец вещи не собственник ее, а без той ошибки владение не считалось бы добросовестным. Таким образом, и о фактической ошибке можно сказать, что вообще она не вредит юридическому значению действия – error facti non nocet, а только в некоторых случаях, по исключению, отражается ее влияние.

(Сводя воедино сказанное о юридической и фактической ошибке, мы приходим к тому, что с точки зрения юридического значения для сделки ни та ни другая по общему правилу ей не вредит. Римские юристы рассуждали иначе: они становились на точку зрения лица, страдающего от сохранения сделки в силе, и потому выставляли не единое начало для обоих видов ошибки, а два противоположных – error juris semper nocet, error facti non nocet. Если иметь в виду, что с римской точки зрения можно выставить два правила с целым рядом исключений из них, а с точки зрения вышеизложенной достигается объединение, сведение двух различных случаев к единому началу, то нельзя не признать, что последняя точка зрения более научна, чем римская. – А. Г.)

Рассматривая влияние ошибки на юридическое действие, мы предполагали, что ошибка независима от стороннего умысла. Но она может быть вызвана искусственно, умыслом стороннего лица, и тогда называется обманом. Таким образом, прежде всего в обмане представляется ошибка: точно так же, как о человеке ошибающемся говорят, что он обманывается, так точно и при обмане лицо действует под влиянием ложного представления о предмете. Но обман представляет еще и другую сторону: воля лица, совершающего действие, при обмане определяется извне, стараниями другого лица. Этой другой стороной обман приближается к принуждению, так что представляет в себе соединение принуждения и ошибки, и можно определить его так: обман есть искусственное возбуждение ложного представления усилиями стороннего лица. Соответственно этому обсуждается и значение обмана для юридического действия: если заблуждению нельзя приписать силу, уничтожающую волю, если нельзя приписать такую силу и принуждению, то, конечно, и действие, совершенное под влиянием обмана, нельзя считать ничтожным. Но если обман представляет нарушение права другого лица, составляет преступление[361], то юридические последствия действия устраняются, так что и само действие, насколько оно есть действие обманутого, считается как бы несуществующим, а сохраняет свою силу и значение только как действие преступное по отношению к обманщику. В этом случае, следовательно, действие обмана уравнивается с действием принуждения. Но как и при влиянии принуждения на волю, юридическое действие лишается своих последствий не само собой, а по определению общественной власти, так точно и при влиянии на волю обмана, чтобы юридическое действие лишилось своих законных последствий, требуется постановление о том со стороны (суда: уголовного, если, конечно, данная форма обмана уголовно наказуема. Иное дело, если данное обманное действие не подходит по своим признакам под определение уголовного уложения. Не всякий обман составляет преступление; есть случаи, когда обман не подлежит определениям уголовного законодательства, например, если он выражен в отрицательном действии. В этих случаях надо различать обман, значение которого для силы давней сделки определено гражданским законом, от обмана, о котором в этом законе никаких указаний не имеется. Так, относительно купли-продажи движимости постановлено, что она может быть признана недействительной в случае обмана[362]. Но, например, о найме, заключенном при посредстве обмана, закон точно не говорит. Вправе ли мы придавать обману и тут такое же разрушительное значение, как в предшествующем случае? Едва ли. Если данное обманное действие и уголовно не наказуемо, да и гражданский закон не возводит его в основание недействительности сделки, то возводить его в таковое ни теория, ни практика не вправе. Ссылаться в этих случаях на правило, по которому сделка должна быть основана на свободном произволе и согласии, нельзя. Закон прямо указывает на обстоятельства, благодаря которым нарушается свобода произвола и согласия, – это принуждение и подлог[363], причем под подлогом разумеется не обман, а подделка акта или документа[364]. Но если уголовно ненаказуемый обман в случаях, не предусмотренных гражданским законом, не влечет за собой недействительности сделки, то, с другой стороны, нельзя отрицать всякое его юридическое значение. Несомненно, что наличность его дает основание лицу пострадавшему требовать вознаграждение за причиненный ему убыток. – А. Г.).

Изъявление воли. Согласие лица на действие

§ 23. Мы видели уже, какое существенное значение имеет воля для юридического действия: только такое действие и считается юридическим, которое представляется произведением воли. Но недостаточно одного существования воли: область права обнимает только внешние действия, подлежащие наружному определению; для нее существенно поэтому, чтобы воля выразилась. На это выражение воли, само проявление ее и обратим теперь внимание. И действие, конечно, также служит выражением воли, так что юридическое действие представляет две стороны: независимо от того, что оно есть выражение воли, оно имеет юридическое значение; независимо от того, что оно имеет юридическое значение, оно есть выражение воли. Но воля может проявиться предварительно совершения действия; в таком случае проявление воли составляет также юридическое действие само по себе, так что вместо одного действия представляется два. Например, лицо передает вещь в дар другому лицу; здесь воля выражается в самой передаче вещи. Но может быть и так, что прежде чем лицо действительно передаст вещь в дар, оно объявляет о том словесно или письменно; вот этот-то акт и называется преимущественно изъявлением воли, и этот акт составляет также юридическое действие.

Изъявление воли может быть непосредственное и посредственное. Под непосредственным изъявлением воли разумеется действие, имеющее своим назначением свидетельствовать о существовании воли. Самый простой способ такого непосредственного изъявления воли есть выражение ее посредством слова. Но поскольку словесное изъявление воли не оставляет по себе никакого следа, в гражданском быту является потребность заменить этот орган выражения воли другим или, по крайней мере, дополнить недостаток слова. В быту развитом для этого прибегают обыкновенно к письменности[365] и при ее помощи словесное (не изустное) изъявление воли оставляет по себе след весьма прочный, несмотря на всю тленность материала: листы, писанные столетия тому назад, свидетельствуют о тогдашних юридических действиях.

Но даже нет надобности, чтобы воля была выражена словесно, изустно или письменно: она может быть выражена и без помощи слова. Кроме языка словесного у человека есть другой – язык мимики: известные телесные движения находятся в такой тесной связи с движениями души, что несомненно свидетельствуют о выражении воли. Так, наклонение головы выражает утверждение, согласие; поперечное движение головы выражает отрицание и т. п. И такие мимические выражения воли также могут иметь юридическое значение. Но и они представляются непосредственными выражениями воли точно так же, как и выражения ее – словесное, изустное или письменное, точно так же, как и выражение воли совершением самого действия, к которому относится выражение воли.

Посредственным изъявлением воли называется выражение ее посредством действия, ближайшее назначение которого – не объявление о воле, но по которому заключают о существовании воли. Следовательно при посредственном изъявлении воли так же два действия, как и при непосредственном ее объявлении, предшествующем совершению действия; но эти два действия в одном случае находятся в ином отношении между собой, нежели в другом: при непосредственном выражении воли, предшествующем совершению самого действия, оба действия находятся в последовательном отношении; но когда по существованию известного действия судят о проявлении воли на другое действие, то оба действия совместны, а не последовательны. Так, законодательство признает за принятие наследства, когда законный наследник de facto вступает в него, совершает действия, которые приличествуют лишь наследнику, например, платит, собирает долги и тому подобное[366]: лицо не объявляет о принятии наследства, но по тому, что оно распоряжается как наследник, заключают о его воле на принятие наследства; вместе с тем не двумя отдельными актами, а одним выражаются два юридических действия: наследник платит долг – это юридическое действие само по себе, и оно же выражает волю на принятие наследства. Такие действия, которые проявляются посредственно, через другие какие-либо действия, называются подразумеваемыми, и само изъявление воли называется также подразумеваемым или безмолвным, хотя, впрочем, последнее название не совсем удачно, потому что безмолвное изъявление воли может быть и непосредственное (например, наклонение головы. – А. Г.), а лучше называть такие действия скрытыми и точно так же изъявление воли – скрытым.

В учении об изъявлении воли в особенности обращают на себя внимание те случаи, когда юридическое действие состоит лишь в изъявлении согласия на какое-либо действие. И такие случаи представляются нередко в действительности. Но заметим прежде всего, что изъявление согласия, как и вообще изъявление воли, не всегда составляет юридическое действие и, с другой стороны, не всякое изъявление воли, имеющее юридическое значение, есть самостоятельное юридическое действие. Для того чтобы согласие признавалось юридическим действием, необходимо, чтобы оно было условием законности другого какого-либо действия. Например, требуется согласие родителей на брак детей, требуется согласие брачащегося на вступление в брак, требуется согласие попечителя на юридическую сделку лица, состоящего под попечительством, и т. д. Во всех этих случаях согласие имеет юридическое значение. Но возьмем такие случаи, что не отец изъявляет согласие на брак дитяти, а стороннее лицо, не сам брачащийся изъявляет согласие на вступление в брак, не попечитель разрешает вступление в сделку лицу, состоящему под попечительством; очевидно, что во всех этих случаях изъявление согласия лишено всякого юридического значения.

Далее, участие воли в каком-либо действии можно считать посредственным согласием лица на действие, и на этом основании относительно каждого действия можно сказать, что на его совершение есть согласие лица, автора действия. Например, лицо продает свою вещь; справедливо, конечно, что лицо тем самым изъявляет и согласие на продажу вещи. Но не в этом смысле юридически говорится о согласии, а говорится о согласии как действии самостоятельном. Поэтому, если говорят, что лицо продает свою вещь, то это не значит юридически, что лицо изъявляет согласие на продажу вещи, потому что в этом случае изъявление воли и ее осуществление составляют на самом деле одно неразрывное целое и только искусственно отрывается воля от ее проявления. Точно так же, если лицо изъявляет согласие на какое-либо действие, не следует отделять эту волю его от ее проявления, не следует говорить, что лицо соглашается на изъявление своего согласия, а воля сливается с действием, которое в настоящем случае состоит в изъявлении согласия.

Как и всякое изъявление воли, согласие может быть изъявлено или непосредственно – словом, знаком, или посредственно. Скажем, отец назначает приданое дочери: это значит, что он согласен на ее брак. Замечательно в особенности, что о согласии лица заключают иногда по молчанию, по отсутствию несогласия, хотя согласие и отсутствие несогласия – понятия различные[367]. Действительно, по молчанию можно иногда догадаться о согласии лица, и в общежитии даже обыкновенно говорится, что молчание – знак согласия. Но в юридическом отношении это изречение оказывается не всегда справедливым: оно слишком общее, а можно принять его только с ограничениями, при известных условиях. Так, во-первых, не всякое молчание есть юридическое действие, а это необходимо для того, чтобы молчание могло считаться изъявлением воли. Только в таком случае молчание лица можно принять за изъявление воли, когда лицу следовало бы изъявить свою волю. Следовательно, чтобы молчание могло считаться выражением воли, нужно, чтобы воля лица молчащего что-нибудь значила в данном случае, т. е. нужно, чтобы данное дело касалось интересов молчащего лица, относилось к нему; если же дело вовсе не относится к молчащему лицу, то, конечно, не может быть и речи о его молчании как изъявлении воли, а тогда оно представляет в юридическом смысле состояние безразличное. Во-вторых, не всегда молчание есть изъявление согласия – знак его, как говорится, а бывает иногда, что молчание должно принять за знак несогласия. Нередко бывает, что молчание служит формой учтивого отказа. Лицо обращается к другому с просьбой предоставить в его распоряжение какую-либо вещь и не получает ответа: очевидно, что молчание здесь – знак несогласия. Но когда согласие лица имеет такое значение для юридического действия, что только явное несогласие лица устраняет действие, а без того оно совершается и признается действительным, тогда молчание можно считать знаком согласия. Только нужно, разумеется, чтобы лицо знало о действии, на которое согласие или несогласие его может иметь влияние, ибо в противном случае молчание его как неумышленное не может считаться юридическим действием, а представляет состояние безразличное. Например, наше законодательство требует согласия родителей на брак детей; в практике понимается это определение так, что нет надобности в формальном согласии родителей, поэтому, если родители знают о предстоящем браке своего дитяти и не изъявляют несогласия, то принимается, что они согласны на брак; или даже у нас не обращают внимания на то, знают или не знают родители о предстоящем браке дитяти, а довольствуются уже одним отсутствием несогласия родителей.

Вообще о молчании как способе изъявления воли можно сказать, что в тех случаях, когда требуется, чтобы лицо формально изъявило свое несогласие на действие, молчание есть знак несогласия; в случаях же, в которых требуется, чтобы лицо формально изъявило свое согласие на действие, молчание есть знак согласия. Положение это не основывается, правда, непосредственно на законодательстве, потому что законодательство наше нигде с точностью не определяет значения молчания; но оно естественно выводится из рассмотрения отдельных случаев, в которых приходится обсуживать значение молчания, и поэтому можно сказать, что высказанное положение соответствует нашему законодательству, допускается им[368]. Итак, речь идет о согласии как самостоятельном юридическом действии. Оно может относиться к чужим действиям или собственным действиям лица, изъявляющего согласие. Очень нередко юридические действия обусловливаются согласием стороннего лица, так что кроме воли лица, совершающего действие, требуется еще воля какого-либо другого лица. Например, для брака требуется согласие родителей брачащихся лиц и т. п. Все эти действия, на которые требуется согласие стороннего лица, разделяются на два рода: или они совершаются в пользу стороннего лица, согласие которого требуется, – допустим, А покупает вещь для В; или непосредственно не касаются его, – например, А изъявляет согласие на обязательство В, состоящего под его попечительством. Если действие совершается в пользу стороннего лица, то согласие его иногда высказывается предварительно, до совершения действия; тогда лицо, совершающее действие, действует уже по полномочию, по доверенности стороннего лица, так что случай этот не представляет ничего особенного.

[361] У. н., ст. 1688, 1689.

[364] (Это видно уже из того, что вместо отмененных ст. 704–706 сделаны ссылки не на ст. 1688 и 1689, а на ст. 1690–1698 У. н. – А. Г.)

[365] В малоразвитом общественном быту, чтобы упрочить улетучивающееся устное объявление воли, обращаются к другим средствам: например, употребляют знаки, так называемые бирки, или выражают волю постановлением каких-либо знаков, например, межевых столбов, вырытием ям и т. д.

[367] Не следует смешивать молчания, по которому заключают о воле, с действием, по которому заключают о существовании воли. Например, отец назначает приданое дочери, но молчит насчет брака – принимается, что отец согласен на брак; но все-таки не по молчанию заключают о его согласии, не оно выражает волю, а действие – назначение приданого.

[368] Подробно рассматривается значение молчания как акта объявления воли в римском праве, которое выставляет именно те принадлежности молчания, которые выставлены и нами на основании отдельных случаев, где представляется молчание. Слишком известна формула римского права, определяющая, когда молчание может быть принято за согласие: qui tacet, cum loqui debuit et potuit, consentire videtur.

civil.consultant.ru

Это интересно:

  • Ставка налога на имущество физических лиц в рязани Открытое письмо: жители Рязани просят пересмотреть ставку налога на имущество… пока не поздно В редакцию Pro Города обратились 12 жителей Рязани с просьбой опубликовать открытое письмо. В письме содержится обращение к властям Рязани […]
  • Варфейс правило опен капа Разрешено на Open Cup ПЯ "Грач" (Пистолет Ярыгина Грач) - полуавтоматический пистолет с неплохой пробивной способностью. Оружие обладает отличными характеристиками. Skorpion vz 83 Skorpion vz. 83 - классический пистолет-пулемет. При […]
  • Чистка реестра ccleaner программа CCleaner – это программа, которая умеет очищать компьютер от временных файлов системы Windows и сторонних программ, установленных на нее. Прежде чем скачать CCleaner бесплатно на русском языке, предлагаем узнать о нем подробнее в […]
  • Аварии на морских и речных судах в россии Аварии на морских и речных судах в россии Безопасность человека на воде всегда была актуальной проблемой, но, несмотря на стремление специалистов повысить безопасность судоходства, число морских и речных катастроф не уменьшается. […]
  • Как удалить с реестра оперу Удаляем браузер Опера Ежедневно выходят новые обновления программ. Далеко не все они отличаются стабильной и качественной работой без сбоев и вылетов. В связи с этим пользователи устанавливают одни браузеры и удаляют другие, […]
  • Водительские удостоверения иностранных граждан в рф Водительское удостоверение иностранного гражданина в России: действие, использование, обмен Главный документ любого водителя — это права. В России водительское удостоверение (ВУ) — это документ установленного образца в виде […]